Ронин - Игорь Денисенко

При слове Сороковая коленки у меня не то, что стали ватные, но как бы завихляли. Было такое ощущение, что они теперь как у кузнечика, могут и в другую сторону согнуться.

С замиранием сердца я все же осмелился и спросил:

— Дядя Миша а ты случайно не знаешь Лазареву Екатерину Дмитриевну?

— Тю! Бабу Катю что ли? Как не знать, знаю. А так ты кем ей доводишься?

Доводился я ей праправнуком, но говорить это дяде Мише было нельзя. Все совпадало!

Я попал в этот мир задолго до своего рождения и значит бояться и опасаться пока во всяком случае нечего.

— Да друга моего бабушка.

— Это Димки что ли?

— Ну.

— Так он давно уехал, в Сибири где-то живет.

— Да знаю. Только я вот…С поезда меня выкинули спящего, — начал на ходу выдумывать я.

— Что делается то! — Возмутился дядя Миша обернувшись на меня, — Так тебе в милицию надо!

— Надо, — согласно кивнул я, сознавая, что с органами мне связываться никак нельзя.

Они мою сказку быстренько проверят на вшивость и выяснится, что никто из проходящего поезда не выпадал. Да и вообще я не существую.

— Но мне бы одеться сначала.

— Так баба Катя тебя и приоденет! От Димки может какие вещи завалялись, да от младшего её что найдется…

Дядя Миша смерил меня взглядом видимо прикидывая чьи вещи подойдут. Мне стало неудобно. Хороший человек, а я на него с палкой, хорошо хоть аигути не достал. Совсем не хорошо бы получилось.

Подошли мы к домам с той стороны, что выходят на лес. Протащили ноги через горы золы и мусора. Помойная была сторона, а не лицевая выходящая на центральную дорогу.

— Баба Катя! — позвал грибник открывая калитку.

На другом конце двора у другой калитки стояла пожилая женщина и смотрела на пыльную дорогу, по которой изредка проезжали автомобили. Женщина словно закаменела телом. Она пристально смотрела на дорогу и мыслями была далеко отсюда, поэтому окрика не слышала.

— Дмитриевна! Принимай постояльца!

Встрепенувшись от повторного крика она обернулась и в замешательстве посмотрела на нас. Не нас она ожидала увидеть. Сбиваясь и нервничая я все же рассказал свою легенду.

При упоминании о Димке она оживилась и повела меня в дом. О дяде Мише сразу забыли.

И он пропал потопав со своими баулами дальше. Баба Катя засыпала меня вопросами о Диме. Сведения о жизни Дмитрия у меня были мифические и отрывочные, о его жизни моей матери было известно мало. И я говорил что знал с её слов, а порой импровизировал. Но с каждой минутой врать мне становилось все более невыносимо. Но слава богу расспросы утихли. Открыв фанерный шифоньер Катерина Дмитриевна вытащила китель с черными погонами. На погонах желтели две буквы 'ТФ'.

— Это вот Сашин остался как он с армии пришел, примерь?

Китель был мне мал с первого взгляда, но другой одежды мужского покроя в шифоньере не наблюдалось.

— А что это 'ТФ'? — спросил я просовывая руки в короткие рукава.

— Тихоокеанский Флот. Хоть Саша море увидел…

— Баба Катя а это правда, что вы из Севастополя? — спросил я вставляя ногу в штанину брюк, вспомнив семейное предание.

— Димка рассказывал? — улыбнулась бабушка.

— Да.

— Пойдем, покажу…Ой, нет прости ты меня старую, ты ж голодный наверное?

Пойдем на кухню, я пирожков нажарю. Тесто ещё с утра завела. Ты только сынок погоны оборви, а то патруль документы затребуют. Подожди сейчас лезвие дам…да и нитки убрать надо.

Баба Катя захлопотала вокруг меня, как вокруг новогодней елки. Пагоны были спороты, нитки вытащены. Я ел обжигаясь очень горячие и вкусные пирожки с ливера. Что такое ливер я не знал, но пирожки были безумно вкусные.

— Баба Катя а как вы здесь оказались, если из Севастополя? — продолжил я интересующую меня тему.

— После войны. Документов не было на дом, да и вообще не было. И из соседей никого не осталось подтвердить, что жила я там. А Севастополь город закрытый, пограничный.

— А ваши родственники?

— Родители и сестра погибли при первой же бомбежке. Во двор бомба упала. Брат Павел в 45ом под Берлином погиб.

Да, все было так как рассказывала мне мама. Муж бабы Кати моряк, участвовал в обороне Севастополя. Попал в плен, был в концлагере, бежал, партизанил, присоединился с отрядом к войскам и погиб при взятии Праги. Его отца в 41 г. расстреляло гестапо. Младшему брату прапрадеда повезло больше. Комсомолец, подпольщик, попал в Бухенвальд и дожил до светлого дня, когда наши войска освободили всех узников. Но после войны прожил недолго, здоровья уже не было.

Размешивая сахар в стакане чая я рассматривал мельхиоровый подстаканник весь в растительных узорах, с серпом и молотом посередине.

— Кушай Игорек, кушай, не стесняйся, вот с картошечкой пирожки горячие!

— Спасибо баба Катя, а что же вы сами не едите?

— Да я сытая, да и с картошкой не очень люблю.

— А чего так?

— После войны не люблю я картошку.

— Понятно, одной картошкой питались, — кивнул я.

— Не было картошки. У немецких казарм картофельные очистки собирали и ели.

Мне стало неловко, я бес памяти умял пирожков десять.

— А хочешь я тебе Севастополь покажу?

Баба Катя оживилась. Я даже заподозрил, что она каким-то шестым чувством признала во мне родственника. Уж слишком по-доброму, по-родственному она ко мне отнеслась. Да нет, не может быть. Просто одинокая старуха. Дети выросли и разлетелись кто куда. А она осталась одна в пустом доме, где единственной памятью о сыне остался армейский китель и альбом фотографий. Я прошелся по дому. Стараясь запомнить каждую мелочь. Большое дерево в бочке — фикус. Этажерка со старыми книгами. 'Зверобой' Фенимора Купера, Граф Монтекристо Дюма, Уэллс, Беляев, Адамов 'Тайна двух океанов'. Боже мой! Какие издания были?! А вот и знакомая уже сейчас довольно потрепанная книга Вальтера Скотта 'Ричард Львиное сердце'. Она единственная из всех дожила до нашего времени.

А это что? Я опешил. 'Мастер и Маргарита' 1957 года издания. Быть такое не может! Ведь издавать его массово стали в 80ых годах прошлого века? Однако! Было такое издание! Было!

Меж тем баба Катя выдвинула ящик комода и извлекла на свет альбом.

Тяжелый, в обложке обтянутой синим плюшем, с металлической накладной надписью Севастополь. На первой же открытой страницы незнакомые лица из далекого прошлого смотрели на меня вопрошающе строго.

— Вот это я молодая с сестрой. Это мои родители. Отец Лазарев Дмитрий Максимович и мама Васса Борисовна.

— А кто они были? — спросил я вглядываясь в усатого мужчину лет тридцати в фуражке.

— Отец был инженером в порту. А мама на хозяйстве.