Энкантадо - Элли Флорес

– Германики тоже не дураки. Но в их Высокие княжества меня бы под дулом автомата не заставили поехать.

И, почти не делая паузы между фразами, добавляет:

– Когда он умер?

Я замираю с мокрой чашкой в одной руке и полотенцем в другой. Мы смотрим друг на друга.

Должна бы уже знать – играть в гляделки с Черным бесполезно. Да и вообще – играть…

– После карнавала.

– Как?

– Утонул. Купался с приятелем. Он хорошо плавал, отлично. Но случилась судорога… судорога… и…

Мой язык заплетается, словно все запасы мирового алкоголя хлынули разом в вены. Чашка падает и дзинькает осколками. Я закусываю полотенце зубами, и Черный очень нежно обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

– Ай, моя нинья, золотая девочка, – шепчет он. Я хватаюсь за его рубашку – в этот раз чистую и выглаженную – и начинаю рыдать так, будто через минуту меня убьют. – Бедная моя девочка.

Неизжитое горе выходит из меня с болью и натугой – ребенок, которого я носила в себе эти месяцы, уродливое нелюбимое дитя, отравившее мои сны. Сны, в которых Кристобаль тонет у меня на глазах (волосы у него отчего-то светлые), и черная радуга вытягивается по красному жидкому небу; сны о серебряном ангеле, уносящем меня в небеса… Если Ортега сумеет синтезировать ихтиоморфин, возможно, я смогу перестать их видеть… Джофре гладит меня по волосам и молчит.

Когда я затихаю, он усаживает меня, отнимает дурацкое полотенце и так же молча подает белоснежную льняную салфетку. Шумно высморкавшись, я вытираю кулаком глаза.

– Как ты узнал?

Черный забирает салфетку. Глаза у него совсем не холодные… почему я раньше этого не замечала? И угрюмости нет. Лицо усталого, многажды падавшего и столько же раз поднимавшегося воина. Моего друга.

– Ты врать не умеешь. Как соврала Рику про жениха, так я все и понял.

Я шмыгаю носом и вздыхаю.

– Раз ты понял, значит и он тоже…

– Ха! У этого жеребца слух не тот, и глаза не там. В следующий раз я ему поставлю по фонарю на каждый, чтоб не пялился, куда не надо…

Я фыркаю и снова утираю глаза. Никуда не годишься, Элена – то ревешь в три ручья, то смеешься, как ненормальная.

– Ах ты, хитрый лис. Специально меня смешишь, да?

Джофре пожимает могучими плечами и отходит к столику с неугасимой свечой.

Поправляет свечу, поднимает глаза на портрет Марии, обводит рамку пальцем.

– Хоть на это я гожусь, нинья…

Я умираю без нее. Рыба – песок и глина, небо – камень, солнце – острога, пронзающая мое нутро, мысли – сеть, из которой нельзя вырваться.

Помоги, Праотец, помоги, Плывущий-с-Черепахами. Услышь своего сына.

Прошло уже несколько недель. Нужно смириться, иния уплыла. Ничего не поделаешь.

Информационная сводка, последние новости. Отключаю голосовой режим. По экрану коммуникатора бегут бледно-зеленые строчки. «…по неподтвержденным данным, в главный военный госпиталь Манауса поступило уже пять солдат с признаками острого инфекционного заболевания. Пресс-служба Военного Управления не дает комментариев. Главный врач центрального госпиталя, подполковник Роберто Гальвес, объявил о начале режима „карантин-1“. По его словам, это обычная мера предосторожности, и вероятность распространения инфекции на данный момент невелика. На вопрос о категории опасности заболевания Гальвес ответил: „Мы направили пробы крови и слюны в лабораторию, ответ пока не получен. По предварительной оценке, инфекция неопасна, соответствует приблизительно уровню категории D“. К другим новостям. В рамках визита заместителя Председателя Федерального Совета в Высокие Княжества было подписано новое торговое соглашение…»

Коммуникатор летит в угол, я жмурюсь и легонько массирую лоб над бровями.

Река плещется внутри. Я уже не могу отличить себя от нее. А надо ли?

Глава 3

Дождь-отец раскрывает свои серые тяжелые крылья над Великой Матерью и сельвой, гулко рокочет, призывая своих детей. Мать жадно пьет его щедро разливающиеся соки, дышит, растет, раскидывается все шире. Деревья стонут под ее неумолимым натиском, медленно сдаются на милость Матери, и вода захлестывает их корни, стволы, пожирает темную землю, насыщаясь и насыщая. Я плыву по лесу, и длинные лианы задевают мою голову, осыпаясь крупными зеленовато-голубыми соцветиями. Мир един, и я един с миром.

Мамита движется плавно и очень красиво. Она не отвечает на вопросы любопытного Тонто, радующегося первому в его жизни сезону дождей. Не поворачивается ко мне. Наверное, устала от моего постоянного сопротивления.

Мы доплываем до тайной протоки, одного из последних оставшихся путей в Дом Уну.

«Прощай, Молодой»

«Прощай, Мамита»

Мы снова замолкаем. Что еще можно сказать сейчас? Пожалуй, что и ничего…

«Жаль, что ты не хочешь уйти с нами, Молодой»

Мамита излучает грусть и безнадежность. Непоседа Тонто, видно, поняв важность момента, перестает болтать.

«Не могу. Просто не могу… ты же понимаешь»

«Понимаю. Ты любишь ее. Будь счастлив, и помни о цене. Пожалуйста»

«Запомню. Любви и охоты, Мамита»

«Любви и охоты, Молодой»

Конец ознакомительного фрагмента.