Миражи Каракумов - Вячеслав Курдицкий

В урочище было влажно и тепло, как в оранжерее. И растительность богатейшая! Все видовое разнообразие цветущих Каракумов и субтропиков Туркмении. Местность эта по праву носила название Геокдженгель - Зеленые заросли. Здесь обитал даже селин, хотя каждому ботанику известно, что сей парадоксальный злак в процессе эволюции обособился до предела - требовал, чтобы его обязательно время от времени заносили подвижные пески. То, что для других ксерофитов стало необходимым, было гибельно для него. Тюльпаны они разыскали не сразу. Конечно, Ашир знал все, что можно было узнать о странном растении. Знал, что цветок представляет собой точный параболоид. Однако, когда увидел все изящество математически строгих линий тюльпана, долго стоял зачарованный. "Для чего природе понадобилась такая форма кристалла? - пытался понять Ашир. - Каков смысл и место кристалла в мире растений?.." Чашечки цветов были точно ориентированы на солнце и совмещались с его суточным движением как прецезионный часовой механизм, невольно заставляя думать о вещах и явлениях, никакого отношения к миру растений не имеющих. Внутри некоторых чашечек накопились холмики странной пыли. Ашир вытрясал ее в конвертики, осторожно наклоняя тюльпаны. Из одной вдруг выпало какое-то погибшее насекомое. Значит, это не пыль, а скорее пепел? Подумав немного, Ашир достал термометр - самый большой, на пятьсот градусов - и стал медленно ощупывать его серебряным клювиком пространство внутри тюльпанной чашечки. Сперва ничего интересного не произошло. Расхождение в несколько градусов было закономерным, поскольку гелиотропизм присущ многим растениям, например полубородатому дельфиниуму, растущему в Средней Азии издавна. Потом серебряная линия на шкале метнулась вверх, сухо треснуло стекло. Тяжелая дымящаяся капля ртути упала в живую чашечку цветка, мгновенно прожгла ее и со свистящим звуком, похожим на предупреждающее шипение гюрзы, закружилась на влажной земле. Да, шутить с этим цветком не приходилось. Но зачем концентрируется в исчезающе малом объеме тюльпанного параболоида такая сумасшедшая температура? Если у обычных гелиотропитов разница температур внешней среды и полости цветка не превышает восьми - десяти градусов, необходимых для создания микроклимата плодику, то здесь - сколько же? Сколько нужно, чтобы ртуть вскипела мгновенно? Потрясенный Давид шумно дышал за спиной Ашира, лез помогать, подавал реплики. Когда из недр тюльпана был извлечен настоящий кристалл (не фигуральный!) и со всем тщанием изучен под бинокулярной лупой, он сказал Аширу: - В полевых условиях эту штуку на зуб не попробуешь. Нужна более солидная аппаратура. В Ашхабаде разберемся. Тот кивнул, спрятал кристаллик в часовой кармашек и зашпилил булавкой. ...В Капище им повезло меньше. Вероятно, в давние времена зиккурат стоял на поверхности, гордо возвышаясь среди прочих культовых сооружений. Тысячелетия, пронесшиеся над Каракумами, изменили ландшафт, и зиккурат утонул в толще песка. Вход в него находился в самом центре ложбины. Они полезли туда, вооружившись сильным аккумуляторным фонарем и на всякий случай корявой крепкой саксаулиной. Арочный зал был велик, как рыночная площадь. Посередине они увидели бассейн, а на противоположной от входа стороне - галерею. Свет фонаря терялся в высоте, не достигая потолка. Они вошли в галерею, не гася фонаря и отмечая схему поворотов. - У тебя нет ощущения, что мы шагаем в обратную сторону? - внезапно спросил Давид. - Нет, конечно, - с удивлением ответил Ашир. - Я все время схему рисую, это не то, что твои кроки. - Мои кроки свое дело сделали, - возразил Давид. - Но я готов голову дать на отсечение, что здесь мы уже проходили! - Гляди, Фома неверующий! Вот мы пошли прямо на восток, потом свернули под углом в тридцать три градуса. Отклонились в обратную сторону на семь градусов. Смотри, смотри сюда, не отклоняй фонарь! Вот спустились на тринадцать ступенек. Еще отклонились на двадцать один градус и опять идем на восток. - Ладно, - сказал Давид. - Запутался я, старик, в твоих градусах. Да и картограф из тебя неважный. - Вон свет брезжит впереди, - сказал Ашир. - Сейчас все прояснится, и ты будешь на коленях просить прощения, скептик. Но прав оказался Давид: они вышли в зал из той же галереи. - Мистика какая-то, - смущенно пробормотал Ашир. - Или, по-научному, сеанс массового гипноза. Они сделали еще несколько попыток обойти все галереи, но неизменно возвращались в арочный зал, к бассейну. Они оставили Капище и вернулись к тюльпанам с датчиками переносного электронного пульта.

- Подойди сюда! - позвал Ашир. Давид приблизился, держа банку мясных консервов и нож: была его очередь готовить. Ашир протянул ему крохотную капсулу-наушник: - Слушай. В капсуле потрескивало, шуршало, попискивало, бормотали странные голоса. И вдруг возникли звуки, похожие одновременно и на шум моря, и на шелест листвы, и на одинокий плач ветра в барханах, и на быстрый бессвязный шепот, словно молился кто-то, задыхаясь и торопясь, ибо истекало отпущенное ему время. Это была мелодия тревоги и зова, безнадежной тоски и просветленной надежды, мелодия страха и радости. Она, удалившись, затихла, и снова в наушнике забормотали маленькие деревянные язычки. - Что это? - спросил Давид, нервно сжимая консервную банку. - Музыка сфер, - ответил Ашир, извлекая из уха капсулу. - Музыка сфер вот что это. Весело светило весеннее солнце Каракумов. Ящерка лазала по коленчатым деревянистым кустам кандыма, прыгала с ветки на ветку, как воробей. За ней внимательно следил богомол-эмпуза, и зеркальце на его лбу сверкало, как капелька воды. Вспархивал удод, похожий на большую желто-черную бабочку-махаона, присаживался, суетливо тыкал кривым клювом в землю, глухо, как из-под земли, тутукал, нервно поигрывал раздвоенным хохолком, то раскрывая его, то складывая. Надсадно и стремительно, в темпе проносящихся пожарных машин, гудели в воздухе жуки-бронзовки; суслики свистели у своих нор, как милиционеры на городских перекрестках. Саксаульник напоминал издали застывшие голубоватые клубы дыма, его желтые цветки казались частыми искорками веселого скрытого дымом пламени. - Что это? - настойчиво повторил Давид. - Тюльпан поет, - сказал Ашир. - Сам собой? - Давид выпустил, наконец, банку, и она, упав рядом с ножом на землю, откатилась на несколько шагов. - Не знаю. Может быть, он - направленная параболическая антенна. - Значит, мы слышали голос солнца? - Посмотри, куда направлен параболоид цветка! На эту точку небесной сферы проецируется не солнце, а Альфа Эридана. - И ты думаешь... - Давид умолк, выжидательно глядя на Ашира. Тот пожал плечами. - Ладно, - решился Давид, - тогда и я скажу кое-что. Ты ночью ничего не слышал? - А что я должен был услышать?.. Жаба нежно свистела. Кричал сыч. Звонил в колокольчик сверчок. Еще что? - Ну, что-нибудь не совсем обычное. - Вроде бы нет, а ты? - В Капище ночью плакали. - Слуховая галлюцинация? - Вроде бы нет, - сказал Давид нерешительно. - Отчетливо так было слышно. А ну, пойдем-ка... Возле входа в зиккурат он ткнул пальцем: - Смотри! На влажном песке четко отпечаталась детская ступня - маленькая круглая пяточка, круглые выбоинки пальцев. Цепочка следов вела из пещеры в заросли эремурусов, и оба они невольно посмотрели туда, будто ожидали увидеть заплутавшего ребенка. Потом переглянулись. - Прямо шарады какие-то, - досадливо сказал Давид. - Ну откуда здесь ребенку взяться, скажи на милость? Почему у него только четыре пальца, а не пять? Почему в тюльпане музыка играет, как в "Спидоле"? - Погоди, погоди, - встрепенулся Ашир. - Четыре пальца, говоришь? Он быстро присел, рассмотрел следы, выпрямился и негромко рассмеялся: - Да это же след дикобраза. Ди-ко-бра-за! И он снисходительно потрепал Давида по плечу. - Ладно, брось! - Давид был явно смущен таким поворотом "шарады". - Какой дикобраз, если дитя плакало?!