Поиск-84: Приключения. Фантастика - Ефрем Акулов

— Правильно, — согласился Синюшин, — я этот узел и вязал.

— Это ружье было у меня. — Потапов тихо сказал это Синюшину, затем повернулся и повторил громко, для всех: — Это ружье было у меня! — он снова нажал на штатское «ружье».

Синюшин отпустил приклад и посмотрел на Кирпичникова. Тот пожал плечами.

— Вы только не подеритесь из-за этого.

Встал:

— А сейчас пройдем на холм, вы попробуйте вспомнить, кто где стоял во время последнего выстрела.

Карабанов открыл дверь, все потянулись за ним, и только Сергей Легастых протянул виновато: «Товарищ следователь, а мне-то как быть, я же просто не помню».

* * * ЗАЙЦЕВ Егор Степанович, колхозный пенсионер, 78 лет, вдовец.

Фильм «повис». До выяснения обстоятельств дела съемки прекратились, но в надежде, что все обойдется, экспедицию не сворачивали, и Герасим вел следствие, не выезжая из деревни, где жили киношники. На второй день из города прислали первые результаты экспертизы и проявленную пленку того трагического дубля. Герасим несколько раз прокрутил ленту на мувиоле. На экране все время был Гурьев — от начала спуска с холма и до падения. Момент, когда в него попала пуля, определить было нетрудно, экспертиза вычислила даже, откуда примерно в него стреляли. Но беда была в том, что никто из шестерых не смог указать точно своей позиции при выстреле — они ведь только чуть придерживали коней, а потом снова поскакали. Только Роберт Карабанов запомнил, что он остановился правее большого валуна, но Потапов уверял, что на самом деле Карабанов обогнул валун слева. Потапов поправлял всех и всегда — неправильно.

Герасим еще раз просмотрел список. Кроме еще двух минусов — напротив фамилий Дружнова и Никитина — пометок там не прибавилось.

Так бывает иногда во сне: закрутившееся вокруг тела одеяло не дает двинуть ни рукой, ни ногой, и забирает сердце кошмар собственной беспомощности. Следователь Кирпичников чувствовал, как укатывается от него ядро дела, первого серьезного самостоятельного дела. И время уходило тоже. И не было ни одной зацепки. Он взял большой белый лист бумаги и начал рисовать на нем стрелки — такие, какими в исторических атласах показывают направление удара главных сил. Герасим не умел рисовать и никогда, даже в детстве, ничего не рисовал, а вот стрелки у него получались симпатичные, ровные, с острыми носиками. Как-то Герасим объяснил, что рисует стрелки для того, чтобы работающая голова не завидовала бездельничающим рукам. Но думалось с карандашом действительно лучше.

Вопрос номер один: мотив. Смерть Гурьева никому не дала никаких материальных выгод. У него даже наследников не осталось — ни семьи, ни родителей. Да и наследовать-то особенно нечего. Ревность? Вряд ли. Единственная — по утверждению его друзей — женщина, с которой он встречался, была не замужем, и связь их продолжалась уже несколько лет, а в таких случаях редко возникает третий. Мрачную тайну в прошлом тоже вряд ли удастся найти — вся двадцативосьмилетняя жизнь Константина Гурьева легко просматривалась, и не было в ней ни темных, ни даже серых пятен: школа, армия, студия, театр, кино. И везде — самые положительные отзывы.

Герасим махнул такую стрелку, что она сбежала с листа на клеенку, покрывающую стол. Тогда он встал и пошел к умывальнику — сполоснуть лицо.

— Эхе, — сказал старик — хозяин дома, явно пытаясь завести разговор, — эхе-хе.

— Точно, — поддержал Герасим. Он понял, что уже не придумает сегодня ничего конструктивного.

— Странный ты какой-то. Следователь должен в земле копаться или с людьми разговаривать, или на мотоцикле за бандитами гнаться. А ты как сел, так два часа над бумагой и сидишь, будто писатель какой.

— А вы что, часто со следователями встречаетесь? — старик был симпатичный, с добрым круглым лицом, разговор с ним мог оказаться любопытным.

— Как считать? Ежели по этому ящику, — старик указал на телевизор под кружевной салфеткой, — так раза два в месяц, а ежели в жизни, так нет. Не часто. Один раз всего. Да и то — не наш следователь был.

— Как это — не наш?

— Не советский, значит. Белый. Мы с брательником есаула ихнего убили. Это еще в девятнадцатом было. Подкараулили у мостика с наганом, да и жахнули. Мне тогда шестнадцать было. А тут из-за поворота — целая сотня. А есаул-то до того поганый был… А брат прошмыгнул по кустам и утек.

— Дедушка, я прилягу, можно? — Герасима истрепал хлынувший на него поток лиц и фактов. Он не поддавался, все пытался вернуться к настроению действия, ему казалось, что надо только отдохнуть ноющей пояснице. Герасим лег на отведенную ему койку и досадливо сморщился: растянутые пружины не выдерживали его веса, тело согнуло почти под прямым углом.

«Так не отдохнешь. Наутро все будет болеть, будто по тебе кто маршировал», — мысли упорно сбегали на темы близкие и до конца ясные, и Герасим успокаивал себя тем, что это — временное. Он не хотел сдаваться, признать, что устал, не успев еще ничего сделать. Умение трудиться сутками напролет Герасим считал обязательным профессиональным качеством, и ему казалось, что завалиться спать сейчас — это признать себя непригодным к следовательской работе.

«Если бы надо было заниматься чем-то более видимым и более простым, чем размышления, я бы справился. А для анализа нужна светлая голова». Дед продолжал тихо говорить, но прислушиваться было еще труднее, чем размышлять. «Странный какой-то способ убийства. Ведь убийца сам включил себя в список подозреваемых. Ведь можно было Гурьева подкараулить где-нибудь в темном месте. Хотя нет. Оружие выдается только на съемки, а если убийца не заматерелый уркаган, то выстрелить ему, конечно, легче, чем ткнуть ножом или ударить дубиной по голове. И все-таки — слишком сложно. А с другой стороны — вот еще одно подтверждение, что убивал кто-то из актеров. Излишне извилистый путь — это бывает, когда преступление готовит человек, знающий лишь теорию вопроса, и то по книгам».

— Нет, дедушка, убивают сейчас редко, — вовремя уловил Герасим вопрос, — а работы нам хватает. Так ведь и следователей немного.

— И как вы, — дед осторожно присел на краешек кровати, но сетку тут же перекосило, и Герасим, завалившись на бок, больно ударился щиколоткой о раму, еле прикрытую жидким матрасом, — все больше в городе сидите, или по районам разъезжаете?

— Нет, больше дома. Сейчас везде свои кадры есть. Это уж когда что-то из ряда вон…

— Это хорошо. А то с разъездами — что за жизнь? Да и не всякая жена допустит. Семейный человек — он должен положенное время дома проводить.

— Я не женат, — последнее время Герасиму почему-то часто приходилось говорить эту фразу, и он знал, что за этим последует: вопрос о возрасте, утешительное, что еще не все потеряно, назидание о необходимости остепениться, завести свой дом. Раз скатившись на эту тропку, разговор обязательно должен был пробежать по всем пунктам. Встречались, правда, и немногочисленные варианты: спешить некуда, надо вволю нагуляться, лучше дольше выбирать, чем не зная броду и т. д.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});