Круиз - Генрих Аванесов

«Позвонить Брагину» – эта мысль на фоне происходящих событий поначалу показалась дикой. В кабинете постоянно звонил телефон, шуршал бумагой факс, приглушенно бубнил телевизор, но в целом все было спокойно. Секретарша ни с кем не соединяла, значит, звонки были пустяковые. Персонал знал, что делать. Настоящие профессионалы, хоть и сплошь молодежь, выпускники ведущих учебных заведений страны. Большинство из них, как и он, изменили своей профессии. Потом, возможно, еще пожалеют. Но сейчас довольны, преуспевают. Никто из них не работает в фирме больше трех-пяти лет. Набравшись опыта, эти тоже уйдут, чтобы начать свое дело, пока такое возможно. Ну и пусть тренируются, а он может позволить себе делать то, что ему хочется. На то он и хозяин.

С этой мыслью Вениамин взялся за телефонную трубку и почти сразу услышал голос Брагина, идущий, будто из глубокого колодца. Телефоны в историческом музее, похоже, сами были экспонатами.

– Привет, старик! – начал Вениамин, – ну что, наш книжный червь грызет от скуки гранит неведомой науки?

– Ладно, не балагурь, говори, чего надо. Я работаю, – суховато отозвался Виктор.

– Надо поговорить за жизнь.

– Поговорить за жизнь всегда готов. Приезжай. Жду. Дорогу знаешь. – Виктор, как всегда, был скуп на слова. Трепаться по телефону он не любил, не хотел и не умел. Другое дело – разговаривать, когда видишь лицо собеседника, понимаешь и чувствуешь его реакцию. Это нормальный разговор.

Приняв решение покинуть капитанский мостик после штормового предупреждения, Вениамин не чувствовал себя предателем интересов кампании. Дефолт случился. Все банки сегодня закрыты. Грозные валы начнут накатывать с разных сторон потом, когда возобновится движение денег. А сейчас затишье. Затишье перед бурей, когда можно и нужно спокойно осмыслить ситуацию. Для этого лучше всего отвлечься от дел.

Вениамин встал, подошел к шкафу, повесил туда пиджак и галстук, заменив их светлой, короткой курткой. Положил в карман тяжелый, только входивший в обиход мобильный телефон. Связь по нему пока была ненадежна. Для страховки оставив секретарше номер телефона, по которому его можно будет отыскать в случае необходимости, он спустился вниз и вышел на улицу. В центр он решил поехать на метро, которым не пользовался уже несколько лет. Гулять, так гулять.

В сумрачном и грязноватом вестибюле станции метро пришлось на несколько минут задержаться, чтобы разобраться, как брать билет. Пятачки советского времени давно уже вышли из обращения. Знакомых с детства автоматов для продажи жетонов тоже не было видно. В кассу стояла очередь. Встав в нее, Вениамин прочел написанный от руки плакат, объявлявший стоимость билета. «Ого! – изумился про себя Веня, – движемся на запад. Иначе и быть не может. Начал работать закон сообщающихся сосудов. Шлюзы открылись. Пошло выравнивание цен в болоте закрытой ранее железным занавесом советской экономики». Стены тоннеля эскалатора были сплошь завешаны яркими плакатами рекламы. Из-под них выглядывали потеки воды и ржавые пятна обвалившейся штукатурки. На перроне было полно бомжей. Метро – гордость Москвы – начинало выглядеть почти как в Париже, но там хоть поезда ходят бесшумно, а здесь грохот приближающегося поезда с непривычки бил по барабанным перепонкам не хуже танка.

Доехав до «Площади Дзержинского», ставшей теперь «Лубянкой», Вениамин вышел на площадь и огляделся по сторонам. Памятника Дзержинскому давно уже не было. Вправо от центра площади как-то робко выглядывал Соловецкий камень. Невысокого роста, он едва возвышался над давно не кошеной травой клумбы в центре площади, невольно подчеркивая главенствующее значение здания КГБ в ее архитектурном ансамбле.

Никольская же жила своей почти обычной жизнью. Как все-таки прочна народная память. Почти полсотни лет она официально именовалась улицей 25-го Октября, а люди продолжали звать ее Никольской. Кировскую – Мясницкой. Горького – Тверской. Каким бы хорошим человеком ни была Маша Порываева, но улица все равно, как была, так и осталась для москвичей Домниковской. Ничего с этим не поделаешь, да и делать ничего не надо, как не надо переделывать историю. Впрочем, историю переделывали и перекраивали почти во все времена. Его собственный институт, созданный под эгидой НКВД в далеком теперь уже 1930 году, тоже был не чужд этому процессу. Казалось бы, что общего между спецслужбами, историей и архивным делом? Оказывается – есть. Время было такое, когда и к истории, и к архивам надо было подходить, что называется, диалектически. Что-то подправить, что-то убрать, что-то хранить как зеницу ока. Для этого нужны специалисты, а их надо готовить и готовить так, чтобы они чувствовали свою сопричастность к великим целям и задачам советской власти. Да, было это. И чувство сопричастности, и чувство ответственности, и чувство гордости за свою страну. Только во время перестройки все это как-то рассосалось, растворилось, стало ненужным никому. Теперь каждый сам по себе. Делай, что хочешь, и сам себя защищай. Ну, а не справился, извини.

И все же неспокойно было в этот день на Никольской. Многолюдно, но это для нее обычное дело. Улица торговая и деловая. Одна из старейших в Москве. Дорога к Кремлю. Когда-то здесь стояли боярские усадьбы. Потом город стал наступать на них, и знатные люди того времени перенесли свои поместья подальше от мирской суеты, освободив место купцам и науке. Да, науке. Именно здесь трудился основатель печатного дела на Руси Иван Федоров. Славяно-греко-латинская академия тоже начиналась на Никольской. А храм, именем которого назвалась улица. Его теперь и не видно почти за более поздними постройками. Хорошо, хоть не разрушили. Святое место, намоленное.

Думая обо всем этом, Вениамин шел по до боли знакомой улице мимо своего института, аптеки № 1, которую москвичи с дореволюционных времен продолжали называть Феррейн, мимо новых вывесок и магазинов, в сторону ГУМа. Постепенно он начал понимать, в чем заключалась необычность сегодняшнего вида улицы. Она пряталась в выражениях лиц, в жестикуляции, в поведении людей, стоявших в очередях у наглухо закрытых многочисленных здесь пунктов обмена валюты и банков. В одних очередях люди стояли молча, с горестными и растерянными лицами. В других – оживленно переговаривались. В третьих – явно назревали скандалы. Какое точное название: живая очередь! В целом, однако, напряженность не распространялась на всех. На улице было полно людей, которым дефолт не портил настроение.

Оставив ГУМ слева, Вениамин прошелся по граниту Красной площади и открыл дверь служебного входа в Исторический музей. Главный вход в него давно был закрыт по причине капитального ремонта, тянувшегося уже много лет и грозившего не закончиться никогда.

Дежуривший в крошечной прихожей милиционер прикрыл газетой кроссворд, над которым трудился, и строго посмотрел на Вениамина, деловым шагом направившегося к лестнице, однако, документов не спросил. Посторонние, видимо, здесь не появлялись вовсе.

Поплутав по темным лестницам, коридорам и залам музея, стараясь не испачкаться о горы строительного мусора и не встретив по дороге ни одной живой души, Вениамин добрался, наконец, до двери с надписью «Лаборатория». Постучал для приличия и, не дожидаясь ответа, вошел. Здесь царил относительный порядок. Ремонт не успел сюда войти, позволив хозяину или хозяевам лаборатории сохранить все в целости и сохранности. На столах стояли многочисленные приборы и компьютеры, в которых Вениамин узнал технику, используемую криминалистами для установления подлинности документов. В другой части лаборатории стояли большие застекленные шкафы, в которых эти самые документы, наверное, и хранились. Откуда-то из-за шкафа появилась внушительная фигура Виктора. Он был в белом, по-настоящему чистом халате, и, чтобы выглядеть доктором, ему не хватало только шапочки и стетоскопа.

– Привет, старик! – протягивая руку, заговорил Виктор, – что это вдруг, бизнесмен и не при деле?

– Так ведь дефолт, – неожиданно для себя смущаясь, ответил Вениамин, – можно только ждать и надеяться.

– Ну, тебя, твою фирму, твоих компаньонов дефолт не коснется, впрочем, так же, как и меня. Мы с тобой живем в другом измерении, можно сказать, существуем на деньги Запада. Ты покупаешь и продаешь на их деньги, а я на свои исследования получаю средства в виде грантов от различных зарубежных научных организаций. И то и другое в наше время вполне законно. Так что, расслабься, снимай куртку, я тебя чаем напою, – уверенно произнес Виктор.

Друзья уселись за стол, на котором уже пыхтел электрический чайник. Виктор достал откуда-то сахар, печенье, батон и увесистый кусок вареной колбасы. Давно, очень давно не приходилось Вениамину угощаться в таких условиях. В отсутствии жены, уже третий месяц отдыхавшей с сыном на Канарах, он обычно что-то перехватывал дома утром, а потом обедал и ужинал в ресторанах. Частенько обед ему приносила секретарша прямо в кабинет. Но, чтобы вот так, на газетке, и не припоминалось. Впрочем, в этом что-то было. Колбаса и хлеб после всех ресторанных изысков показались изумительно вкусными. Даже подумалось, что в советской скудности рациона была своя прелесть. Достанешь кусок ветчины или баночку икры, или курицу, и уже праздник. А когда каждый день на столе все, что душе угодно, то она, та же вроде самая душа, уже ничему и не радуется.