Физическая невозможность смерти в сознании живущего. Игры бессмертных (сборник) - Юрий Алкин

Я молчу – мне нечего сказать в ответ. Слишком давно перестал я верить в возможность этого момента. Неужели это бесконечное издевательство над собой позади? У меня, наверное, сейчас очень глупый вид.

– Спасибо, – говорю я через силу.

– Не за что, – отвечает Катру. – Действительно не за что.

– Что дальше? – интересуюсь я, обретя наконец способность нормально говорить.

– А разве вы не знаете? Второй контракт, пластическая операция, короткий послеоперационный период, а затем три года в вашем мире, о котором вам теперь так много известно.

Я перевариваю эту информацию и задаю свой главный вопрос:

– Когда мне расскажут о том, что все это значит? Профессор смотрит на меня с пониманием.

– Завтра. В девять утра вам надлежит быть в комнате номер 40. Упакуйте сегодня все свои вещи и оставьте их с утра в комнате. Их перевезут вслед за вами.

Я киваю. Затем вспоминаю еще одну важную деталь.

– Можно задать вопрос личного характера?

– Разумеется. Хотя, судя по вступлению, ответа вы, скорее всего, не получите.

Наклоняясь вперед и понижая голос, я спрашиваю:

– Вы мне можете сказать, каковы шансы моих друзей пройти экзамен? Если хотите, я пообещаю ничего им не говорить.

Он задумчиво вертит в руках карандаш.

– Я ничего не могу вам сказать. Если скажу что шансы невелики, они еще, чего доброго, перестанут заниматься. Если сообщу, что они близки к успеху, результат, скорее всего, будет таким же. А в то, что вы сможете смолчать, я, простите, не верю. Лучше уж промолчу я.

Я вздыхаю. Что ж, на ответ особо рассчитывать и не приходилось.

– Еще вопросы? – спрашивает Катру.

Я отрицательно качаю головой. Профессор протягивает руку.

– Желаю успехов и удачи, – говорит он несколько торжественно.

Потом загадочно добавляет:

– Не подведите нас.

Размышляя над его последними словами, я выхожу из класса.

И опять вечер расставания. Только на этот раз провожают меня. Мари и Поль, провалившие сегодняшний экзамен, пытаются казаться веселыми. Я вспоминаю фразу из какой-то книги: «В разлуке три четверти горя берет на себя остающийся, уходящий же уносит всего одну четверть». Может быть, обычно это и так. Но сейчас мне кажется, что я забираю с собой все полновесные четыре четверти. Мы стали так близки за эти месяцы.

– Передавай привет Эмилю, – говорит Поль.

Я грустно улыбаюсь.

– Сначала мне надо будет его узнать. И сколько раз он тебе повторял, что он не Эмиль, а Десятый?

Поль мрачнеет. В этой шутке доля правды – все сто процентов. Разговор не клеится, мы слишком подавлены неизвестностью, ожидающей всех нас. Наконец наступает момент, когда весь сок выпит, вся еда съедена и все слова сказаны. Мы прощаемся в худшем случае на три года, как выражается Поль, и расходимся по своим комнатам.

Два часа спустя я сижу в кресле и мрачно смотрю на фотографию Пятого. Все вещи сложены, давно пора идти спать. Почему же я не ложусь? Нечего притворяться перед самим собой. Причина проста – я не попрощался с Мари. Точнее, мы сказали друг другу «до свидания», но это произошло совсем не так, как я себе представлял. И чем больше я об этом думаю, тем яснее мне становится, что если я не пойду сейчас к ней, то буду жалеть об этом три года, если не всю жизнь. Портрет летит в сторону. На это лицо я еще успею насмотреться в зеркало.

Дверь с черной цифрой 8. Я стучу. Мари открывает, оправляя старенький домашний халат. Этот синий с зелеными полосками халатик делает всю обстановку какой-то теплой и уютной. Я смотрю в ее карие глаза и вдруг с радостью понимаю – она ждала.

– Заходи, – слышу я, как будто заранее сообщил об этом ночном визите.

Я прохожу в комнату.

– Не спится? – с сочувствием спрашивает она.

Мне не хочется ходить вокруг да около.

– Я пришел попрощаться, – говорю я.

Она присаживается на стул.

– А разве мы еще не прощались?

Чувствуя себя как перед прыжком в холодную воду, я произношу заготовленную фразу:

– Я не могу уйти, не сказав тебе, как много ты для меня значишь.

Мари молчит. Просто смотрит на меня, не говоря ни слова. Затем поправляет абсолютно не нуждающиеся в этом волосы и отвечает:

– Мы ведь договаривались не обсуждать это.

Я не помню, чтобы у нас была такая договоренность, но предпочитаю не спорить. Просто делаю шаг и оказываюсь рядом с ней.

– Я хочу, чтобы ты знала, как я к тебе отношусь. Я не желаю оставаться просто твоим другом.

Она медленно поднимается со стула. Теперь ее лицо совсем близко.

– Я люблю тебя, – шепчу я, глядя ей прямо в глаза.

Что будет теперь? Прогонит? Или?… Мне кажется, что сейчас ее губы шевельнутся и прозвучит ответное признание. Но она делает шаг в сторону, и я оказываюсь перед равнодушным холодильником.

– Ты когда-нибудь видел, как выглядит Восьмая? – спрашивает Мари из-за спины.

– Нет, – поворачиваюсь я к ней.

Она смотрит на меня с каким-то странным выражением.

– Конечно, как ты мог ее видеть. А что, если она страшная уродина?

Я качаю головой.

– Тогда бы ты не пошла на это. И вообще, уродов там быть не может.

Она горько усмехается.

– Это то, что я боялась услышать.

– Что я сказал? – недоумеваю я.

– Подумай, – отвечает она.

Я честно думаю. Что было такого страшного в моем ответе? Мари ждет, потом нетерпеливо прерывает молчание:

– Так все-таки, что ты будешь делать, если Восьмая страшна, как жаба? Если я согласилась на это, потому что мне крайне нужны деньги? Если через месяц, увидев меня, ты подумаешь, что уродливей женщины не встречал? Ты по-прежнему будешь меня любить?

Теперь молчу я. Проще всего сейчас кивнуть. Сказать: «Да, разумеется». Обмануть. Обмануть? Разве я действительно люблю только эту внешность? Неужели я просто внушил себе, что Мари для меня что-то значит?

Я стараюсь понять, что же на самом деле чувствую по отношению к ней. Пытаюсь представить себе, как милое лицо превращается под ножом хирурга в уродливую маску. И понимаю, что я этого ужасно не хочу. Не только потому, что это лицо мне так дорого. А потому, что я не могу допустить, чтобы Мари каждый день, всю жизнь, глядя в зеркало, приходила в отчаяние. Это не стоит никаких денег.

– Нет, так нельзя, – я произношу это вслух, но отвечаю скорее своим мыслям.

И тут же ловлю удивленный взгляд Мари. Для нее эти слова имеют совсем другой смысл. Пытаюсь спасти положение:

– Я имел в виду, что тебе нельзя идти на эту операцию.

Она недоверчиво качает головой. Сбивчиво объясняю, что же стояло за моим «нет».

– Я уверен, что буду любить тебя, как бы ни изменилась твоя внешность. Но прошу тебя, – уговариваю я ее, – не делай этого. Если тебе так нужны деньги, ты просто возьмешь то, что заплатят мне.