Via Dolorosa - Агоп Мелконян

- Via dolorosa, -повторяет она только что произнесенные слова. - Тогда начнут говорить горам: падите на нас! И холмам: покройте нас! Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?

Мы ныряем в какой-то снежный омут - столь же восхитительный, сколь и опасный, но я не наделен даром предчувствия, поэтому я не знаю, что ждет нас в конце этой таинственной дороги - терновый венец или горячая ванна. Слабый свет фар с трудом пробивается сквозь снежную пелену, появляется еще один указатель с той же надписью, потом машина выкатывает на ровную дорогу, подозрительно ровную, вокруг царит сомнительное спокойствие, какое-то равнодушие, как ненароком сделанное приглашение, а прямо напротив загадочный прямоугольник темноты, на который я едва не наезжаю. Но тормоза делают свое дело, лучи фар упираются в табличку, и я несколько раз подряд выжидаю, пока дворники смахнут снег со стекла, ибо мне кажется, что это какая-то ошибка, что все дело в оптическом обмане или в моем больном воображении, так как нельзя же и впрямь допустить, что придорожная гостиница может называться "МЕХАНИЧЕСКАЯ ГОЛГОФА".

- И когда повели его, то, захвативши некоего Симона Киренеянина, шедшего с поля, возложили на него крест, чтобы нес за Иисусом.

- Перестань! - кричу я, стараясь перекрыть рокот мотора, который всегда усиливается, когда я начинаю трусить. - Ты же знаешь - я терпеть не могу подобных шуток!

- А я и не шучу, - снова молчание. - Я говорю серьезно.

- Подожди в машине. Схожу проверю, есть ли здесь кто живой.

- Нет! - протестует Лиза, сразу же превращаясь в звереныша. - Я пойду с тобой!

- Там же снег и холод!

- Все равно, я пойду с тобой...

Бегом мы преодолеваем расстояние шагов в пятнадцать, за эти мгновения в моем мозгу, затуманенном неясными опасениями, успевает мелькнуть один-единственный вопрос: что скрывается за стенами этого погребально-черного куба с закрытыми деревянными ставнями окнами? На большее моя башка оказалась неспособной, и вместо ответа в нее проникла порядком нелепая мысль: "Вот тут-то нам и настанет конец!" Это всё, что я успел подумать, подбегая к дверям. Лиза не отставала от меня ни на шаг, и почему-то мне казалось, что глаза ее светятся в ночи, а ногти медленно превращаются в когти, кривые и острые, как миниатюрные ятаганы, вытащенные из ножен в бархатном окладе.

- Если ты боишься, давай вернемся! - предлагаю я, пытаясь воспользоваться последней возможностью для отступления, но она молчит, и только ноздри ее подрагивают, словно она унюхала опасность, которая влечет ее как магнит.

Я принимаюсь яростно колотить в дверь - минуту, вторую... надо же убедиться: что здесь никого нет, да и быть не может в таком месте и в такое время, но тут на продолговатом стекле двери возникает неровный отблеск свечи или фонарика; кто-то спускается по лестнице, кто-то обутый в тапочки; кто-то бромочет ругательства или кашляет; как бы там ни было, но виден свет, слышен звук, и свет этот все ближе, а звук все явственнее . потом свет заливает все стекло, а звук превращается в мощный, басовитый, почти неземной голос:

- Идите своей дорогой! Гостиница не работает.

Повернувшись, я с надеждой кинул взгляд на работающие дворники, которые отчаянно призывали нас возвратиться в машину, одновременно сгоняя с лобового стекла воду (снежинки успели превратиться в капли), но в это время Лиза неожиданно для меня сказала:

- Нас же всего двое. А город далеко.

- Я же сказал вам - идите своей дорогой! - раздался в ответ гневный бас.

- Не прогоняй нас, - продолжала просить Лиза. - Я ведь женщина. Мне холодно, я боюсь ехать дальше.

- До рождества гостиница закрыта, - откликнулся за дверью бас, в котором вдруг зазвучали сочувственные нотки. - В это время мы не работаем.

- Но мы просим лишь о крыше над головой да койке.

- Брось, - сказал я, беря ее за руку. - Не хочет - не надо. До города недалеко.

- Но почему? - Лиза вырвала руку. - Ведь он брат мрака.

Я чувствую, что стоящий за дверью тип начинает колебаться, и одновременно понимаю-у него, должно быть, есть серьезные причины, чтобы не давать нам приют в такую кошмарную снежную ночь, и сейчас в его душе идет борьба. И почти вижу, как он готовится повернуться к нам спиной и уйти, бормоча проклятия: луч фонаря развернулся на сто восемьдесят градусов, но потом снова упирается в дверь, в замочную скважину, словно пытается рассмотреть через нее нарушителей священного покоя, покусившихся на сонливое бездействие, привносящих риск.

- Только на одну ночь, завтра же чтобы духу вашего не было!

- Только на эту ночь, завтра же и духу нашего не будет, - откликается Лиза влюбленным эхом.

- Только на эту ночь, договорились?

Щелкает замок, прямоугольник мрака взламывается, робкий свет падает на порог - и вот он перед нами, этакая пародия на статую Свободы. Спустя минуту шлепанцы начинают восхождение по ступенькам и мы покорно следуем за нашим сердитым гидом неизвестно куда - пока что просто наверх, в глубь этого холодного пустого вместилища, готового, похоже, проглотить нас, измельчить, превратить в студенистую массу.

- Тока нет. Наверное, обрыв на линии, - сообщает он.

- Наверное, обрыв, - повторяет залим Лиза..

Он вводит нас в просторный зал, порхающий луч фонарика замирает на овальном дубовом столе, покрытом толстой, бородатой от бахромы и кистей скатертью. Все тонет в душном мраке. Здесь царит скробное молчание, как в покойницкой. Сквозь плотную завесу затхлого воздуха едва проступают очертания предметов. И только когда нам предлагают сесть, я обнаруживаю, что с лица Лизы исчезли губы. Только недавно они были на месте посиневшие, плотно сжатые. Мне хочется спросить, куда они подевались, но интуитивно я понимаю: она наверняка ответит мне, что их сгрызла темнота, а потом словоохотливо начнет рассуждать о хищной ненасытности темноты, о ее алчной страсти, примется рассказывать в очередной раз о призраке по имени Дарк, живущем в подвале, или под крышей, или бог знает где еще, который по ночам забирается к ней под одеяло, и обнявшись, они проводят вместе всю ночь, а наутро этот призрак, крадучись, как Ромео, уходит от нее, и лишь тогда она замечает, что у нее нет губ, что, по ее выражению, она стала "безгубой, совершенно безгубой". А в заключение скажет: "Когда я становлюсь безгубой, это значит, что Дарк где-то рядом, и это прекрасно, потому что ужас подступает совсем близко".

- Я принесу вам холодного мяса и вина, - говорит хозяин и ныряет во тьму, оставляя нас в тягостной тишине.

- Один живешь? - спрашивает тьму Лиза.

- Один, - откликается тьма голосом хозяина.

- И что - у тебя не бывает гостей?

- В этот период я на замке, - отвечает голос из тьмы. - Всегда закрываю, это всем известно.