Тени у порога - Дмитрий Поляшенко

— Скорость выросла, — нехотя возразил Трайнис.

Несколько секунд в кают-компании висела тишина.

— Не понимаю, — сказал Вадковский. — Если система слежения в порядке, то почему он был неожиданным для корабля? Он же летел, а не появился из пустоты.

— Сейчас меня другое волнует, — тихо сказал Трайнис. — Не слишком ли круто начинается путешествие?

Лядов, кусая ногти, пробормотал:

— Гинтас, что же это такое?

Трайнис в полном недоумении молча развел руками. Ему показалось, что Лядов сейчас предложит вернуться, но тот молчал.

Лядов опустил голову.

Гинтас решил помочь ему выйти из затруднения и предложить лечь на обратный курс. Заготовив фразу, он увидел упрямо закушенную губу и опять промолчал. Он чувствовал, что Лядов ни в чем не сомневается и не повернет назад. Такого упорства Трайнис не мог понять. Не две подряд опаснейших ситуации — угнетало Лядова что-то совсем другое. Мечта его реализовывалась, но радости он не выказывал. Томительное напряжение прорывалось то в жесте, то в интонации. Что-то здесь не так. Не надул ли их Славка своим вымышленным побегом? Куда и зачем он направлялся с Земли на самом деле?

Молчание в кают-компании потяжелело.

— Эх! — Вадковский шумно потянулся. — Ух. — Протяжно зевнул: — А-а... — Помотал головой и потер лицо. — Б-р-р...

— Ну еще какой-нибудь звук издай, — попросил Трайнис, — поднатужься.

Вадковский, моргая красными глазами, посмотрел на Трайниса.

— Спать ты хочешь, — сделал вывод Трайнис. — Всхрапни.

— А все-таки, что же теперь? — спросил Вадковский.

— С чем, Ромочка?

— Ну, астероид странный, корабль туда же...

— Астероид улетел. Корабль летит вместе с нами. Все хорошо.

Вадковский непонимающе смотрел на Трайниса.

— Скоро информационный облет и будем прикамеиваться, — невозмутимо продолжал Трайнис. — Прикамеивать буду я, лично. Вот этими вот руками. А тебя, Рома, я прикамею одной рукой. Тебя куда прикажешь прикамеить, в какое место?

Вадковский зевнул и закрыл глаза.

— Хорошо, что все это мне снится, — с улыбкой сказал он. — А то бы я тебе, Гинтас, оторвал спинной карман.

— Да что ты, Рома! Ты прямо какой-то карманных дел мастер, — ужаснулся Трайнис.

— Скорее уж заплечных. Карман-то у тебя на спине.

Они замолчали, одновременно посмотрев на Лядова. Тот сидел, окаменев, глядя на зажатый в кулаке пустой стакан. Упругие стенки медленно прогибались под пальцами. Стакан уже напоминал песочные часы.

Вадковский возвел глаза к потолку.

Трайнис энергично пошевелил губами и требовательно поглядел на Романа.

Вадковский громко прокашлялся, завозился в кресле, уронил ложку, попытался ее поднять, не снимая ноги со стола, и чуть не упал вместе с креслом.

— М-да, — в сердцах сказал Трайнис, наблюдая за его эскападой. Поднял ложку и сунул Роману в руки.

— Вот спасибо! — вскричал Вадковский. — Теперь ее надо сунуть за голенище. Где у меня голенище?

Он поднял руку и заглянул под мышку.

Лядов расхохотался, и вдруг закрыл лицо руками — стакан покатился по полу. Мучительный стон пробился сквозь ладони.

— Простите меня, ребята. Я вел себя как дурак. Простите. Если честно — не понимаю себя.

— Ничего, — сказал Трайнис, все еще раздумывая, не настоять ли на возвращении, пока не поздно. — Ты вел себя в духе эксперимента. Только лучше бы нам знать, чего этот дух хочет.

— До сих пор все трясется, — сказал Лядов. — Я виноват, ребята. Гинтас, веришь — не собирался я гасить автопилот. В мыслях не было, веришь? Это же сумасшествие.

Трайнис молчал. Лядов растерянно замер. Трайнис похлопал его по плечу:

— Верю, конечно.

— Не понимаю, — вздохнул Лядов.

— Зато интересно, — сказал Вадковский. — Чувствуете, как действительно все одно к одному? Сбежать, соврать, почти украсть, нарваться на опасность.

— Что украсть? — смутился Лядов.

— Формально — корабль, — сказал Вадковский и поправился: — Вернее, угнать.

Лядов покраснел.

— Ну, знаешь, тут можно поспорить, — возразил Трайнис, покосившись на Лядова. — Все это можно так назвать лишь с позиции XX века, — и показал Роману кулак из-под стола.

— Но мы себя и ведем как в XX веке, — пожал плечами Вадковский и показал Трайнису под столом кукиш.

— Я вовсе не хотел бы оказаться в XX веке. Я... — Лядов не договорил.

— И все-таки, — мягко спросил Трайнис, — как можно понять социальное явление, не существующее в наше время?

— Не скажи, Гинтас, — воскликнул Вадковский. — А уединение от людей? Или моноцивилизация?

— Что?

Вадковский, рассказывая, по памяти восстановил таблицу.

— Хм, — сказал Трайнис, разглядывая экран. — А прогрессор-то наш, неофит, — молодец.

— Вот оно... — пробормотал Лядов. Взор его остановился на нижних строчках, где были экспириентисты, уединение, моноцивилизация, аутогенеры, свободный поиск, исчезновения и т.д.

— Ну как, интересно? — спросил гордый Вадковский. — По-моему, мы в этом списке вообще одну двадцатимиллиардную получим.

— Очень интересно, — серьезно сказал Трайнис. — Что же мы такое делаем, а?

— Знаете, — громко сказал Лядов, будто решившись, — я тут читаю одну книгу. Древнюю. Я вам прочту, послушайте.

Он поднял глаза к потолку:

— «Второй день своей новой жизни Иван начал в одиночестве. Почему-то все дети решительно отказались с ним общаться и разбежались, сделав вид, что не замечают понуро стоящего мальчика в плохой одежде, с тощим мешочком на плече. Может быть, так здесь было заведено с новичками. Спасибо, хоть не били. Иван очень устал, проехав голодным триста верст в продуваемом товарном вагоне. Он побрел к своей кровати, косясь на висящие замочки запертых тумбочек. Ржавая сетка взвизгнула, прогнувшись до пола. В разбитое окно, неряшливо заткнутое серой ватой, тянуло сырым сквознячком. Так вот почему пустовала кровать... Нагнулся, осторожно отворил кривую дверцу своей тумбочки. На полке лежал газетный сверток. Оглянувшись, он потянул сверток. Обрывок газеты остался в пальцах, а на пол с грохотом свалился камень. В дверях засмеялись. Иван обернулся...»

Вадковский качал двумя пальцами ложечку и смотрел на Трайниса.

Тот, ощупывая подбородок, бродил потемневшим взглядом по кают-компании.

Лядов неуверенно посмотрел на обоих и прочитал еще.

В этом эпизоде рассказывалось о том, как Ивану во время обеда в суп подбросили ржавую шестеренку и он едва не сломал зуб. Обидчиков обманул тощий вид новенького. Иван ни слова не говоря, даже не нахмурясь, встал и табуреткой залепил обидчику в ухо. Но ударил с умом — сиденьем плашмя, чтобы следов не осталось. На него бросились, но он отступил и спокойно сказал, что следующего ударит всеми четырьмя ножками в лицо, а ночами не будет спать, пока не перебьет обидчиков по одному, спящими. Когда пришел воспитатель, узнать что за шум, Иван сказал, что это он упал с табуретки и что суп очень вкусный. На него посмотрели и стали шептаться. После обеда Вобла, которого давно хотели выгнать и только ждали удобного повода, держась за ухо подошел к нему и молча протянул руку.