Особый контроль (сборник) - Сергей Андреев

— Ты чего раскричался? — испуганно перебил его Хорьков и, обращаясь к Федунову, поспешно сказал: — Сколько у меня работал, ни разу не ораторствовал.

Федунов молчал, молчал и Виктор, привычным ходом мыслей подходя к пониманию, что с работы он вылетел, да партбилет остался… А Маркин, вроде безо всякой связи, пропел:

А когда кончился наркоз,Стало больно мне до слез:Ах, за что ж я своей жизнью рисковал?

Федунов молчал, и по его лицу, давно затвердевшему от многолетнего пребывания на заседаниях и в президиумах, Виктор не мог ничего прочитать. А впрочем, “читал” он какое-то мгновение, а потом сказал, обращаясь прямо к Федунову:

— Вот, вы уже все знаете. Так вступитесь! Вам же достаточно позвонить — и сразу по всем каналам пойдет отбой!

— Жаль, — вдруг сказал Федунов, — мне показалось, что у вас есть вариант.

Какое-то время все молчали. Потом Виктор пожал плечами, встал и пошел к выходу. Он уже у порога стоял, не зная, чего ему больше хочется — уйти не попрощавшись или откланяться и хряснуть дверью, когда Федунов спросил:

— Вы на машине? Подбросьте меня.

— У меня не черная “Волга”, — огрызнулся Кочергин и почувствовал, что перебрал.

Но Федунов будто и не заметил резкости, выбрался из-за стола и тоже двинулся к выходу, по дороге спрашивая:

— Надеюсь, и не мотоцикл?

И тут же засмеялся и, кажется, впервые в присутствии Виктора сказал с неофициальной интонацией:

— А впрочем, почему бы и не мотоцикл? Был у меня “ижак”, помнишь, Егорыч?

— Железный конь прораба пятилетки, — Маркин протянул руку, прощаясь. — Провожать не надо?

— Себя до койки донеси, — подмигнул Федунов и, попрощавшись, вышел.

А в машине вновь спросил “кабинетным” тоном:

— Что, так и будем на царя-батюшку уповать?

— Это здесь при чем? — без эмоций спросил Виктор.

— Ну как же. “Наверху” разберутся, укажут, заставят, в угол поставят… Или еще куда.

— Так систему построили. Сверху управление, снизу подчинение.

Ехали медленно. Те самые полчаса, когда солнце уже зашло и заря угасает, а рукотворный свет еще не залил улицы. Да и транспорта порядком, того и гляди…

— А раз “построили”, раз все вертитесь, как подсолнухи, так в чем проблема? Сверху же все делалось как надо, с самыми лучшими побуждениями.

— Кому — как надо? И насчет побуждений…

На лицо Виктора в этот момент лучше было не смотреть. Федунов и не смотрел, даже не поворачивал головы. Только бросил полувопрос, полуутверждение:

— Не веришь ты в успех своей затеи. А в “инстанции” веришь.

— Затеи? — поинтересовался Виктор. — Что вы имеете в виду?

— Чтобы снизу, своими силами остановить…

— Смотря что, — сказал Виктор, — я, правда, и не надеялся, но так получилось: по крайней мере, теперь сделаю по закону.

— Вы так полагаете? А если завтра тот же Лаптев вызовет наряд милиции и ваших “пикетчиков” продержат недельки две за нарушение общественного порядка? А с вами еще проще: хищение служебного имущества, а если отдадите и покаетесь — так за одни сегодняшние разговоры можно вполне по статье закатать. Нет?

— Можно, — подтвердил Виктор. И добавил: — А все равно я прав. Наверное, только слишком понадеялся на… — он хотел сказать “вас”, но счел за благо помолчать.

— Прав, что возмутился… Если все так, как я понимаю. А в остальном… Вы что думаете, мне и в самом деле недосуг позвонить, указать, вызвать “на ковер” и от этого, например, кладбища отступиться, как от неопалимой купины? А вы знаете, сколько по области кладбищ? Сколько всяких там исторических зданий и памятных мест? А сколько школ в позорном состоянии? Сколько клубов хуже курятников? А сколько людей живет не по-людски, а стоимость одного ското-места сейчас вздулась больше, чем за кооператив?

— Да не об этом я… — начал Виктор, но Федунов перебил:

— Все одна цепочка. Кто должен услеживать? Вы что, дети малые, неразумные? Дебилы со справкой о недееспособности? Вы-то сами почему терпите? Сколько можно “уповать”? Нет, вам даже в голову не приходит ничего большего, чем допроситься о подмоге… и по какому поводу? Чтобы соблюдались наши собственные правила… А уж о том, чтобы задуматься: а надо ли вообще сейчас ликвидировать кладбища, так, наверное, и не успели… Во всяком случае, по вашему горячему монологу я этого не понял.

— Что теперь об этом говорить? Дело сделано… — и спросил, выруливая на проспект: — Вам куда?

— На Жуковского. Дом специалистов знаете?

— Да, — подтвердил Виктор.

— А я принципиально не буду вмешиваться, — вдруг сказал Федунов. — Пусть это будет на вашей совести. И оставшаяся часть кладбища, и то, что построят… Танцплощадку, да? Очень красиво…

— Не будет там танцплощадки, — упрямо пообещал Виктор.

Светофор перемигнул, и машина свернула на перекрестке. И почти в это же время ослепительно вспыхнули ртутные лампы на уличных фонарях.

— Могила праведника — достояние народа, — отозвался Федунов, когда “Москвичок” остановился возле дома. — Не я сказал — Пушкин. А нет могил — нет и достояния. Так?

— Я вас не понимаю… Вас, а не Пушкина.

— Жаль, — сказал Федунов. — Не так трудно понять. Если вы допускаете, что раз по инструкции, по решению какой-то конторы все правильно, если вы над самим решением не задумались…

— Задумался.

— Один? А остальные? Остальные допустили, что так и надо, препятствуют только совсем непотребным действиям. Опять допустили, что сверху виднее, что сверху поправят, если что не так. А головы-то у вас точно такие же, может быть, и лучше, чем у других. Что есть соображения выше, чем вы себе представить можете? И что это за соображения, если всем против самих себя надо идти, против своего же достояния? Пятеро сегодня вышло — а где остальные? У доброй четверти города здесь предки лежали — и где все? Почему промолчали? Почему не встали рядом, не исправили, если ошибка вышла? Их-то совесть где? Закончится снос, построят здесь танцплощадки, спортплощадки, и все. Опять все покатится как прежде, — а катиться уже некуда, правильно ты у Хорькова орал…

Федунов приоткрыл дверцу, но не вышел, будто ждал чего-то. И Кочергин сказал:

— Но с чего-то начинать все равно надо.

— Надо, — сказал Федунов. — Но не с жалобы и не с партизанских действий. У тебя совесть заговорила — пусть и у остальных заговорит.

Сказал — и вышел из машины.

ГЛАВА 25

Улицы пустели.

Бессонная ночь, день, перегруженный потрясениями, событиями и разговорами, налили все тело болью и тяжестью. Глаза жгло.