«Если», 2003 № 10 - Журнал «Если»

Она отгородилась, понял Адька-Адлер, она просто не хочет знать и сама опустила себя на этот тупой уровень, иначе и спятить недолго!

Но все оказалось куда хуже…

По молодости Адька-Адлер еще не знал, как яростно человек борется за свое право не видеть дальше собственного носа. Потому что если заглянуть — не обрадуешься.

И чем ниже человек сам себя опускает, тем сильнее злость, направленная на тех, кому незачем таким способом обороняться от жизни. И у него возникает совершенно естественное желание — наказать! проучить! отомстить! унизить! всех сразу!

Там, где в последнее время трудился Адька-Адлер, была, понятное дело, своя грызня, был свой допустимый уровень тупости, но он в силу своей одаренности чисто математического направления этого или не чувствовал, или не обращал внимания. Накопить же обычный жизненный опыт он просто не мог — не имел такой возможности.

И он попытался расспросить женщину о подробностях, но тетя Аля отсекла не только будущее, она и прошлое отсекла, она оставила себе только сегодняшний день, который был для нее, беспредельно одинокой, все-таки счастливым: она выносила и растила дитя, которое стало ее прямым продолжением, и знала, что бледненькая рыжая девочка — это она сама.

Женщина в воображении своем уничтожила границу между собой и этим ребенком, она перетекала в ребенка, она учила «дочку» тому, чему не научили ее — бессловесную рыжую Алку, чьей фамилии никто из первоклашек даже не мог выговорить, с того и началось…

— Но ты же знала! — вдруг заорал Адька-Адлер. — Ты же знала, что мы все долго не протянем!

Внезапно взбесившись от ее непробиваемости, он хотел спросить: как же она додумалась до Алки-Второй, зная, что увидит молниеносную старость и смерть этого ребенка?

— Она вам всем еще покажет! — закричала в ответ тетя Аля. — Она вам всем даст прикурить! В лепешку расшибусь — все ей дам! Она так будет жить, как вам и не снилось! Я ее королевой сделаю!

Адька-Адлер махнул рукой. Говорить с женщиной о будущем было совершенно бесполезно. Она посылала взамен себя мстительницу — как будто благосостояние и успешная женская судьба девочки на протяжении двух-трех лет могли унизить и уязвить тридцать душ — те тридцать душ, которым она ничего не простила и никогда не простит: первый «вэ», второй «вэ», третий «вэ»…

Он подошел к детям.

Девочка его мало интересовала. Он хотел увидеть себя и услышать свой голос. Он хотел понять: как же теперь спасти себя? Но понимание не приходило.

Этот мальчик все же был другим. К изначально заданным способностям старательно прививали иной характер. Адька-Адлер был один среди взрослых, и у Семена Ильича хватило таланта по капельке, по крошечке извлечь из воспитанника способность к сопротивлению. Немку-Третьего пристегнули к рыжей девочке. Вот и сейчас, видя разборку между тетей Алей и незнакомым парнем, он забился в угол, отгородился девочкой от склоки. И она честно изготовилась его защищать.

Они были сложившимся дуэтом, их и во взрослую жизнь выпустили бы именно дуэтом, понял Адька-Адлер.

Уводить с собой Немку-Третьего бессмысленно. Адька-Адлер просто не имел достаточно времени, чтобы переделать мальчишку. И не имел права лишать его вот этого скромного душевного комфорта…

Он понял это не своим умом — сработала чужая память, память нескольких поколений слабых духом мужчин, норовивших, сознательно или неосознанно, переложить свои проблемы на кого-то другого. Но он, Адька-Адлер, видел этот выверт памяти и выкинутый ею на поверхность блок информации со стороны. Он уже понял, что нужно отделять себя сделанного от себя изначального, и это вроде стало получаться…

Мальчик молча смотрел на чужого — в черных глазах было настороженное любопытство, рот приоткрылся, а мысли (Адька-Адлер вдруг почувствовал это) так и норовили унестись на неведомые просторы, мыслям было скучно в этой комнате, мысли нуждались в игре — с предметами и числами, свойственными предметам, он уже прошел через это…

— Прости, старик, — неожиданно сказал Адька мальчику и вышел.

Тогда только дети, переглянувшись, взялись за руки и пошли к тете Але. Она обняла обоих, но ничего им не сказала.

Ей нужно было решить практические вопросы. Если детей придется срочно увозить в Долгое — какие из вещей брать с собой, каким автобусом отправляться, чем их покормить на дорогу.

И кроме того, следовало принять витамины. Врачи, с которыми она имела дело, привезли какие-то свои хитрые витамины и строго настаивали на их приеме по особой схеме, в зависимости от месяца беременности. В ее удостоверении раэля-производителя был вкладыш с условиями, которые она обязалась выполнять, и беспрекословное подчинение медикам как раз числилось шестым пунктом.

А месяц у нее сейчас был третий.

Пока Адька-Адлер, выскочив из детской, стоял в коридоре, пытаясь осознать свое новое положение, причем все в нем бунтовало против искаженной логики раэлей, внизу, на кухне, допрос вошел в завершающую фазу.

Вишняков решил разгрести эту помойную кучу до основания — и это ему, кажется, удалось.

— Святое дело — и от врачей деньги иметь, и свой маленький бизнес завести! Если бы мальчик не отказался тебе платить, то он уже окупил бы свою себестоимость? — жестко спрашивал Вишняков. — Пошла бы чистая прибыль? И производство Немок оказалось бы рентабельным? Допустим! А производство Алок?

— Она поставила условие, — признался Клоп. — Я должен был с самого начала объяснить ей ситуацию. Иначе она бы спятила. Ребенок, у которого год за пять… представляешь?

— И ты пошел на поводу у дуры?

— Я предлагал ей деньги. Честное слово, хорошие деньги! Она же за каждую беременность, знаешь, сколько могла получить? У нас в Матрюховке две девочки как раз новеньких носят — потом, после третьих родов, на эти деньги квартиры в Долгом купят. Она согласилась только на это. Сперва. Я так рассчитался с ней, понимаешь? А потом, когда у нее уже была Алка, с ней стало попроще. Тогда она все-таки подписала контракт…

— Понимаю. А на вопрос ты не ответил. Почему себя-то не продублировал, мыслитель?

Клоп молчал.

— Хорошо, отвечу сам. На хрена тебе такой конкурент?

— Ты о чем? — прескверно сыграл непонимание Клоп.

— О мальчике с твоим глобальным мышлением. Если такого мальчика воспитать не в советской школе, а по-человечески, он же тебя за шкаф задвинет!

— Да нет же! — воскликнул Клоп. — Просто, просто… Он от силы восемь лет проживет: ты вспомни, сколько мне… Я не мог — это же как ребенок, понимаешь? Вот потом!..

— Жалостливый ты наш! Значит, Немкин и Алкин ребенок пусть живет восемь лет? А потом америкашки новых наваляют? Послушай… — Вишняков весь потянулся к Клопу, — у тебя свои-то дети есть? Ну?