Пятьдесят штук баксов - Василий Труфанов

И лишь минуты через две меня осенило: Ба, да это ж Ленинградский вокзал! Сейчас он перестроен, конечно, расширен… Но фасад до сих пор вполне узнаваемый.

Ё-мое, что ж получается? Я на Комсомольской площади стою? Кто бы подумал! А на вид пустырь-пустырем!

В несколько ошарашенном состоянии я вошел в широкие двери и снова был потрясен.

Во времена Николая I, когда в России только началось строительство железных дорог, этот транспорт был чем-то сродни современной космонавтике. То есть все здесь было удивительно, роскошно, и первые пассажиры испытывали примерно те же чувства, какие переживают нынешние космические туристы. Тут крутились большие деньги, соответственно был оформлен и вокзал: пространство заполнено светом высоких окон, расположенных в два яруса, дубовый паркет натерт до блеска, печи-камины облицованы торжественным белым мрамором … Не вокзал – дворец.

Причем, это было помещение для рядовой публики. А с правой стороны виднелись массивные двери из резного дуба, возле которых застыли статные охранники-жандармы. Видимо, там располагались залы повышенной комфортности. Для членов царской семьи.

Народ, заполнявший пространство удивительного вокзала, находился в состоянии этакой эмоциональной приподнятости. Как бы в ожидании скорого праздника. Впрочем, то тут, то там внезапно обнаруживался некий ошарашенный гражданин, который диковато озирался по сторонам. К нему тут же устремлялась группка радостно взволнованных людей, и диковатый терял свой испуганный вид и начинал растерянно улыбаться.

«По крайней мере, на том свете мы будем не одиноки», – подумал я и тоже стал озираться.

Увы, никого из знакомых обнаружить не удалось. Никто издалека не дарил мне приязненные взгляды, никто не спешил навстречу с радостными восклицаниями. (Что, впрочем, неплохо, ведь я еще не умер!)

А вот группа граждан в темных костюмах с мрачно-сосредоточенными лицами мне не понравилась. Особенно, когда они стали вроде бы случайно, но довольно целенаправленно двигаться в моем направлении.

Полицейские? Бандиты? Я вспомнил предостережение бармена и решил не искушать судьбу. С вокзала уходить было рановато, но кто мешал мне перейти на перрон?

Зрелище, открывшееся на железнодорожных путях, умилило. Здесь стоял миниатюрный паровозик с огромной пузатой трубой, чем-то неуловимо напоминающей тульский самовар. Паровозик пыхтел, по-взрослому испуская клубы пара и дыма из трубы. Но все равно с трудом верилось, что подобный агрегат способен тащить вагоны от Москвы аж до Питера.

Впрочем, (я мысленно одернул себя) глазеть по сторонам времени не было. Нужно выполнять задание и, стало быть, срочно сообразить, где искать Юстаса. Или, за неимением такового, следы его пребывания, какие-нибудь тайные знаки… Словом, все, что каким-то образом помогло бы нам встретиться.

В том, что следы и знаки будут, я ни на секунду не сомневался. Мой напарник – человек крайне ответственный, и сам наверняка обеспокоен проблемой передачи важнейшей информации, единственным носителем которой он являлся.

Ситуация отягощалась тем, что публика вокруг была исключительно приличная, а на перроне справа и слева торжественно блистали пуговицами два рослых жандарма. И потому нигде не наблюдалось ни настенных надписей, столь обыденных в нашем мире, ни пустых бутылок (Юстас – известный пивоман), пристроенных возле урны… Непонятно вообще, как в такой обстановке могли работать секретные службы.

Между тем темные костюмы, которые мне так не понравились внутри вокзала, выбрались на перрон. В мою сторону вроде бы не смотрели, но…

Я сделал вид, что непринужденно гуляю и спрятался от них за телефонную будку. Хм… за будку. А предмет-то, если вдуматься, резко выделялся из общего благостного фона. Во-первых, будочка принадлежала совсем к другой эпохе. Во-вторых, выглядела стандартно обшарпанной, с традиционно выбитыми стеклами и не до конца закрывавшейся скрипучей дверцей… Как такое чудище вообще могло попасть в здешний одухотворенный мир?

Укрывшись за обиходный предмет советской эпохи, я поневоле вынужден был смотреть на мир сквозь него. И в поле моего зрения попали надписи, выполненные на внутренних стенках разнообразными пишущими предметами. В основном – гвоздем.

Разумеется, не обошлось без знаменитой пиктограммы из трех символов, воспетой еще Маяковским. Вы помните? «В общественном парижском туалете, – фиксировал наблюдательный поэт, – есть надписи на русском языке».

Прочие настенные знаки, в основном, представляли собой цифры – видимо, какие-то важные номера. А некто «Коля» трепетно начертал бессмертную формулу «Коля+Зина=Л». И кто знает, возможно именно эта строчка придала всему сооружению ту особую духовность, которая позволила ему продолжить земное существование в мире душ и теней.

Отвлекшись на надписи и размышления по их поводу, я несколько выпал из обстановки. И невольно вздрогнул, когда почувствовал, как кто-то дернул меня за штанину.

– Чего тебе, мальчик? – спросил я, обернувшись.

– Дядя, – прошептал незнакомый ребенок, уцепившийся за мои джинсы, – бежим!

– Э-э… – я несколько заполошно огляделся и внезапно уперся взглядом прямо в черные зрачки черного человека, в упор смотревшего на меня сквозь выбитые стекла телефонной будки. Чёрт! Прозевал!

Ребенок снова дернул меня за штаны, и мы побежали.

В обход вокзала, благо здание не велико, на пустынную площадь, где вяло кучковались извозчики…

Никогда не думал, что могу так бежать.

Никогда не думал, что мелкий мальчишка может мчаться с такой скоростью.

Топот многих ног, раздававшийся буквально за спиной подгонял нас.

Но на открытом пространстве, где некуда спрятаться, у нас не было шансов. Тем более, что я почувствовал, что начинаю задыхаться.

Сознание мое раздвоилось. Я одновременно осознавал себя бегущим по площади, и лежащим в кровати в земном госпитале, где присоединенные к бренному телу датчики зафиксировали учащение пульса и дыхания.

Медики, услышав сигнал тревоги, сбежались к постели, в которой забилась в судорожных усилиях моя телесная оболочка. Раздались тревожные голоса. Врачи пытались понять, что происходит. «Два кубика успокоительного», – отдал приказ старший доктор.

– Нет, не надо, – закричал я, делая отчаянные усилия, чтобы оторваться от преследования.

Но меня схватили за плечи, бережно и сильно повалили на кровать и вонзили иглу во вздувшуюся вену.

– Нет!

Медсестра, не слыша моих криков, беспощадно надавила на поршень шприца.

К счастью, именно в этот момент откуда-то вывернулся юркий «Жоржик», и я с облегчением нырнул в его распахнутую дверцу.

Мальчишка заскочил с другой стороны, и маленький «Запорожец» отчаянно жужжа мотором, ринулся прочь, обойдя преследователей, как стоящих.

В зеркало заднего вида я разглядел, как они остановились, глядя вслед. Потом один с досадой взмахнул рукой и плюнул на мостовую.

То-то!

Глава 3. Алекс – Юстасу

В незнакомой Москве ориентироваться было сложно. Тем более, что в процессе нашего бегства я (в основном) лежал лицом вниз на заднем сиденье маленькой машинки и думал прежде всего о том, как бы освободить скрюченную ногу.

Дорога оказалась не длинной. К тому же пробок в этом городе не было, и мы единым духом домчались до Ваганьковского холма. Это возле Кремля, если кто не знает.

В старой Москве все выглядело совершенно по-другому, так что сам бы я никогда не сориентировался. Но мой мелкий проводник, помогая мне выбраться из тесного салона «Жоржика» на простор улиц, деловито сообщил куда именно мы прибыли.

– Ага, – сказал я. Оправил сбившуюся в неудобном путешествии одежду и огляделся.

Сейчас наименование «Ваганьково» ассоциируется в первую очередь с престижным кладбищем. Но в старой Москве было два места с подобным названием. Старое – на холме возле Кремля, где сейчас возвышается Дом Пашкова. И новое – где сейчас кладбище.

Этимологию слова ученые выводят от слова «ваганить», что означает (по мнению В. Даля) «баловать, шалить, играть, шутить». Объясняют это тем, что в Старом Ваганьково находился «государев потешный двор», а в новом – селились преимущественно шуты, скоморохи и прочие комики средневековья.

Позднее, во время чумы селение вымерло и превратилось в кладбище. Старое Ваганьково избегло столь трагической участи, но и здесь нет-нет, да и обнаруживаются древние захоронения, оставшиеся, как полагают, еще с языческих времен. Нередки случаи, когда местные жители, выйдя солнечным утром прибраться во дворе, обнаруживают вдруг чьи-то полуистлевшие останки многовековой давности.

В общем, жизнь и смерть в Ваганьково слились воедино.

Между тем мальчик-проводник торопил двигаться дальше. Я только успел оглянуться на Кремль и удивился, что стены у него тройные. Прям, как в Константинополе. А между первой и второй промежуток довольно большой, и там располагался ров, заполненный стоячей водой. Кто бы мог подумать!