"Современная зарубежная фантастика-3". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Кадри Ричард

– Право голоса получают в возрасте пятидесяти одного года; традиционная продолжительность жизни – семьдесят семь лет, хотя в наши дни многие живут гораздо дольше.

– Здесь, в Онтарио, люди получают право голосовать в восемнадцать, – сказала Мэри. – В смысле лет.

– Восемнадцать! – воскликнул Понтер. – Это безумие.

– Я не знаю ни одного места, где бы этот возраст был больше двадцати одного года.

– Это многое объясняет в вашем мире, – проговорил Понтер. – Мы не позволяем людям влиять на политику и принимать решения, пока они не накопят достаточно мудрости и жизненного опыта.

– Но если Жасмель не может голосовать, то чем в вашем мире взрослый отличается от подростка?

Понтер слегка двинул плечами.

– Полагаю, в моём мире эта разница не так значительна, как в вашем. Тем не менее, достигнув возраста 250 месяцев, человек начинает сам нести юридическую ответственность за свои действия и находится на пороге обустройства собственного дома. – Он покачал головой. – Хотел бы я дать Жасмель и Мегамег знать, что я жив, что думаю о них. Даже если я никогда не смогу вернуться назад, я бы отдал всё, только бы передать им весточку.

– А вы действительно не сможете вернуться? – спросила Мэри.

– Не вижу как. О, если бы здесь был построен квантовый компьютер, то условия, которые привели к моему… переносу сюда можно бы было попытаться повторить. Но я физик-теоретик; я имею лишь смутное представление о деталях внутреннего устройства квантового компьютера. Мой партнёр, Адекор, в этом хорошо разбирается, но с ним никак не связаться.

– Должно быть, вы в отчаянии, – сказала Мэри.

– Простите, – ответил Понтер. – Я не хотел нагружать вас своими проблемами.

– Всё в порядке, – заверила его Мэри. – Можем ли мы… Можем ли мы вам как-то в этом помочь?

Понтер произнёс единственное короткое слово, прозвучавшее как-то по-особенному грустно.

– Нет, – перевела его Хак.

Мэри захотелось поднять ему настроение.

– Ну, хоть карантин должен уже скоро кончиться. Может быть, после того как нас выпустят, вы сможете попутешествовать, посмотреть мир. Садбери – маленький город, но…

– Маленький? – Понтер широко распахнул глаза от удивления. – Но здесь же… даже не знаю, сколько… по меньшей мере несколько десятков тысяч жителей.

– В городской черте Садбери живёт сто шестьдесят тысяч человек, – сказала Мэри, которая полистала в гостинице путеводитель.

– Сто шестьдесят тысяч! – повторил Понтер. – И это маленький город? Вы, Мэре, приехали из другого места, да? Из другого города. Сколько людей живёт там?

– Собственно в городе Торонто – два миллиона четыреста тысяч; в агломерации – в зоне сплошной городской застройки с Торонто в центре – около трех с половиной миллионов.

– Три с половиной миллиона? – изумлённо переспросил Понтер.

– Плюс-минус.

– Сколько всего людей?

– Во всём мире? – уточнила Мэри.

– Да.

– Чуть больше шести миллиардов.

– Миллиард – это… тысяча раз по миллиону?

– Именно так, – ответила Мэри. – По крайней мере, здесь, в Северной Америке. В Британии… ладно, забудьте. Да, миллиард – это тысяча миллионов.

Понтер осел в своём кресле.

– Это… это просто немыслимое количество людей.

Мэри подняла брови.

– А сколько людей живёт в вашем мире?

– Сто восемьдесят два миллиона, – ответил Понтер.

– Почему так мало? – спросила Мэри.

– Почему так много? – спросил Понтер.

– Я не знаю, – ответила Мэри. – Никогда не задумывалась.

– Вы не… в моём мире мы знаем, как предотвращать беременность. Возможно, я мог бы вас научить…

Мэри улыбнулась.

– У нас тоже есть для этого средства.

Понтер поднял бровь.

– Должно быть, наши работают лучше?

Мэри рассмеялась.

– Возможно.

– И вам хватает еды для шести миллиардов людей?

– Мы по большей части едим растения. Мы культивируем… – Раздался гудок; по соглашению с Хак, услышав слово, которого нет в базе данных и о значении которого не было возможности догадаться по контексту, она подавала звуковой сигнал. – … Мы специально их выращиваем. Я заметила, что вам не нравится хлеб, – снова гудок, – э-э… еда, приготовленная из зерна, но хлеб, а также рис – это то, что ест большинство из нас.

– Вы кормите шесть миллиардов человек растениями?

– Э-э… не совсем. Примерно полмиллиарда человек испытывает нехватку еды.

– Это очень плохо.

Мэри не могла не согласиться. Только тут она неожиданно для себя осознала, что до сих пор Понтер имел дело лишь с весьма облагороженным образом Земли. Он немного смотрел телевизор, но недостаточно для формирования целостной картины. Тем не менее было похоже, что Понтеру действительно придётся провести остаток своей жизни на этой Земле. И ему нужно будет рассказать о войне, о преступности, о загрязнении, о рабстве – о кровавой полосе, тянущейся через всю историю человечества.

– Наш мир – непростое место, – сказала Мэри, как будто это оправдывало тот факт, что люди голодают.

– Да, я уже понял. У нас только один вид людей, хотя в прошлом их было больше. Но вас тут три или четыре вида.

Мэри недоумённо тряхнула головой.

– Что? – спросила она.

– Разные виды людей. Вы относитесь к одному виду, а Рубен, очевидно, к другому. А мужчина, который помогал меня спасать, – это, по-видимому, какой-то третий вид.

Мэри улыбнулась.

– Нет, это не различные виды. У нас все люди тоже принадлежат к одному биологическому виду – Homo sapiens.

– И вы все способны скрещиваться? – спросил Понтер.

– Да, – ответила Мэри.

– И потомство не стерильно?

– Нет.

Понтер нахмурился.

– Вы – генетик, – сказал он, – не я, но… но… если все могут скрещиваться со всеми, то откуда такие различия? Разве люди не стали бы со временем похожими, демонстрируя смесь всех возможных черт?

Мэри шумно вздохнула. Она не хотела влезать в это болото на такой ранней стадии общения.

– Ну, в общем, в прошлом – не сейчас, вы понимаете, но… – Она сглотнула. – То есть и сейчас тоже, но в меньшей степени, люди разных рас… – Гудок в другой тональности: известное слово в непонятном контексте. – Люди с одним цветом кожи избегали… скрещивания с людьми с кожей другого цвета.

– Почему? – спросил Понтер. Простой вопрос; действительно, почему?

Мэри слабо пожала плечами.

– Разница в цвете изначально возникла из-за длительной географической изоляции популяций. Но после этого… после этого взаимодействие было затруднено невежеством, глупостью, ненавистью.

– Ненавистью, – повторил Понтер.

– Да, как ни грустно это признать. – Она снова пожала плечами. – В прошлом моего вида много такого, чем я не горжусь.

Понтер довольно долго молчал.

– Я думал над тем, что это за мир, – сказал он наконец. – Я удивился, когда увидел изображения черепов в больнице. Я видел такие черепа раньше; в моём мире они известны лишь в виде ископаемых останков. Это было поразительно – увидеть во плоти то, с чем раньше был знаком лишь в виде костей.

Он снова замолчал, глядя на Мэри так, словно до сих пор дивился её внешности. Она смущённо поёрзала на стуле.

– Мы ничего не знали ни о цвете вашей кожи, – сказал Понтер, – ни о цвете волос. Наши… – гудок; гудком Хак также заменяла слова, для которых не могла найти английского эквивалента, – были бы поражены, узнав, насколько разными вы могли быть.

Мэри улыбнулась.

– Ну, не все эти различия природные. Вот, к примеру, мои волосы на самом деле не такого цвета.

Понтера явно удивила эта новость.

– И какого же тогда?

– Да такого, серовато-коричневого.

– И почему вы его изменили?

Мэри пожала плечами.

– Самовыражение, и… в общем, я сказала, что они серовато-коричневые, но на самом деле они больше серые, чем коричневые. Мне… как, впрочем, и многим другим, не нравится такой цвет.

– У моего вида волосы становятся серыми с возрастом.

– И у нас тоже; волосы такого цвета мы называем седыми. Никто не рождается с седыми волосами.