Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том I - Дэн Абнетт

— Ты собираешься сказать мне, что происходит? — спросил Деметер.

— Нет.

Бронци взял управление на себя за три часа до рассвета. Шибан сидел позади и игрался с системой наведения турели, целясь в пролетающие мимо них пригорки и скалы.

— Оставь ее в покое, Дими. Лучше отдохни — предложил Бронци.

Деметер зевнул и мгновенно заснул, развалившись на заднем сидении. Гуртадо позавидовал ему. Прошли годы с тех пор, как он потерял способность так спать. Он положил руку на рычаг управления и уставился в визор, смотря на зеленый мир вокруг него.

Солнце вставало. Было похоже, что на горизонте началась разрушительная огненная буря, растянувшая все тени вокруг. Бронци снял визор. Яркий белый свет сочился и сквозь затемненные окна, поэтому он решил положиться на один только ауспекс. Еще двадцать километров. Курсор на дисплее, обозначающий спидер, медленно приближался к обозначенному месту.

Сонека проснулся с рассветом. Ничего удивительного. Боль в руке будила его каждое утро с тех пор, как он прибыл в Визажи. Он сел на кровати и стал вспоминать свой сон. Во сне он играл с Шибаном, а Лон принес ему отличный кусок. Он забрал у Лона диоритовую голову, чтобы оценить ее размер. Выгравированное лицо на голове принадлежало Гуртадо и смотрело точно на него.

— Скажи мне, Пето — произнесло лицо. — У всех этих голов вокруг есть похожие лица или они все разные?

— Я не знаю, Гурт, проваливай из моего сна.

— Это важно. Они все выглядят одинаково? Или все разные? Или это не имеет значения?

Он закинул голову как можно дальше, к другим таким же. Бросал он левой рукой, на которой были пальцы. Сонека прокашлялся. В горло попала пыль. Он опустил взгляд на свою покалеченную руку и почувствовал недостающие пальцы.

Он оделся по пояс и вышел на улицу. Над вершинами скал виднелась тонкая полоска солнца. Цвет неба над его головой напоминал слоновую кость, а песок, под светом восходящего солнца имел розовый оттенок. День собирался быть жарким. Уже сейчас воздух был сильно нагрет. Сонека провел по лицу здоровой рукой и поймал себя на мысли, что стоит побриться. Захотелось грейпфрутов.

Интуиция заставила его остаться в тени хижины. Он огляделся. Где часовые, охрана, ночные патрули?

Из пустыни приближались полувидимые фигуры. Сонека нервно сглотнул и побежал к комнате командующего постом. Он хотел предупредить всех, но так, чтобы противник не догадался об этом. У Кослова на запястье должен был быть прибор, посылающий бесшумный сигнал тревоги всем, кто находиться на посту.

Пето скользнул в горячую полутьму палатки. Сидевший за столом Кослов удивленно взглянул на Сонеку.

— Командующий! — прошептал тот. — Тревога! Чрезвычайная ситуация!

Кослов не двигался. Он продолжал смотреть на гетмана с тем же удивленным выражением лица.

— Командующий?

Сонека шагнул вперед, но глаза командующего постом не следили за ним. Кослов уставился на вход в помещение, откуда появился Пето, и не двигался.

Лезвие алебарды эчвенурта опустилась всего в паре сантиметров от гетмана. Сонека, упавший от неожиданности, резко вскочил на ноги. Нуртиец поднял свое оружие и бросился на Пето.

— Тревога! — заорал Сонека. — Противник в лагере!

В попытке избежать удара он прыгнул через стол и приземлился на Кослова. Тот свалился со своего стула, сломавшегося под весом Сонеки. Из носа и рта командующего медленна текла кровь, он продолжал удивленно смотреть в потолок.

Сонека слез с трупа и безуспешно пытался освободить служебный пистолет Кослова из его кобуры. Нуртиец так высоко вращал алебардой, что разрезал потолок палатки. С новым взмахом лезвие прошло сквозь левое плечо Кослова.

— Тревога! — прокричал Сонека еще раз. Снаружи послышалась стрельба из лазганов.

Пето бросил в эчвенурта кейс, лежащий на столе. Удар алебарды легко разделался с кейсом и из него посыпались ручки, листы бумаги и прочий мусор. Сонека вновь пригнулся и оружие противника продырявило стену.

Обучение Гено все-таки превзошло военное мастерство эчвенурта. Пальцы Сонеки скользили по земле в попытках найти хоть какое-то оружие. Наконец он нащупал птичье перо, выпавшее из кейса, и метнул в Нуртийца. Эчвенурт заорал, Пето подскочил к нему и схватился за ручку алебарды, попутно пнув противника в пах. Гетман вырвал из рук Нуртийца алебарду и взмахнул ею, отсекая голову врага. Из обезглавленного тела хлестала кровь.

Сонека ударил древком оружия по кнопке тревоги и по всему посту раздалось завывание сирены. Затем он шагнул к телу Кослова и достал из его кобуры пистолет. В этот момент в помещение ворвались еще двое Нуртийцев, сразу же получивших по выстрелу в лицо. Противники упали на спину, забрызгав кровью свои серебристые доспехи.

На улице из своих палаток выбирались имперские солдаты, разбуженные сиреной и выстрелами. Воздух рассекали звуки стрельбы и взмахи лезвий. Сонека слышал доносящиеся откуда-то вопли боли.

Он вышел наружу, держа пистолет в здоровой руке. На него бежал Нуртиец, размахивая оружием. Его успокоил единственный выстрел в горло. Повсюду слышались очереди из лазерных карабинов. Пето побежал к холодильной камере.

Перед кирпичным зданием холодильной камеры вся земля была завалена трупами. В большинстве своем это были полуодетые, разрезанные на части имперские воины. Сонека забежал внутрь, застрелив еще двоих эчвенуртов. С одного из них слетела нагрудная пластина и с грохотом упала перед Сонекой. На доспехе он заметил выгравированный тростник и рептилию.

— Уходи — раздался хрип у него за спиной. — Беги.

Он обернулся. Перед ним стояла медсестра Ида, держась за древко алебарды, проткнувшей ее грудь и пригвоздившей ее к стене. Ее одежда была пропитана кровью, на этот раз ее собственной.

— Ида!

— Для меня слишком поздно — прохрипела она и умерла.

Позади них появлялись еще Нуртийцы. Сонека быстро развернулся и выстрелил одному из них в голову. Он взглянул на дисплей оружия. Еще двадцать патронов в запасе. Девятнадцать, восемнадцать, семнадцать…

Бронци остановил спидер, чтобы немного отдохнуть.

— Просыпайся — обратился он к Шибану. Тот простонал что-то невнятное.

Гуртадо огляделся. Где же, черт его дери, отряд, обещанный Хонен? Вокруг была только пустыня.

Тут он заметил высокую фигуру, направляющуюся к нему. Через пару минут уже стало возможным разглядеть, что фигурой оказался космический десантник. Его доспех был фиолетового, с серебристой каймой цвета, и с зеленым рисунком на огромных наплечниках.

— О черт… — пробормотал Бронци.

Астартес остановился в десяти шагах от гетмана. Визор шлема горел красными огоньками, похожими на тлеющие угли.

— Бронци, мы снова встретились — произнес десантник.

— Господин?

Астартес прижал к груди массивный болтер.

— Я тебя предупреждал. Ты действительно умеешь создавать проблемы, не так ли, Гуртадо?

Бронци моргнул.

— Я не понимаю. Это важно, это…

— Не твое дело. Но ты не смог с этим смириться. Ты допустил колоссальную ошибку. Теперь мне остается только одно.

— О чем вы вообще говорите? — закричал Бронци.

— Отойди, сукин сын — вмешался Шибан, направив свое оружие на бронированную фигуру.

— Шибан, нет!

— Моим друзьям никто не смеет угрожать — прорычал Деметер и шагнул вперед. Ствол его карабина был все еще нацелен на воина в фиолетовом доспехе. Астартес медленно повернул голову к Шибану, будто оценивая степень угрозы, исходящей от него.

Десантник выстрелил из болтера быстрее, чем Бронци успел заметить какое-либо движение. Деметер Шибан, который помнил все свои сны слово в слово, будто взорвался кровавым дождем, разбрасывая по песку куски мяса.

— Святая Терра, нет! — завопил Гуртадо.

Астартес прицелился в Бронци, упавшего на колени.

— Пожалуйста… — бормотал он.

— Как я уже упоминал, — произнес космический десантник не опуская болтер. — Мне остается только одно.

— Зачем? Ради чего ты это делаешь? — со слезами на глазах спросил Бронци.

— Ради Императора.

Глава третья

Порт Мон Ло, Нурт, два дня спустя

Хотя Джону Грамматикусу было более тысячи лет, он носил имя Кониг Хеникер всего лишь восемь месяцев и еще привыкал к этому.

Если бы кто-то и начал проверять файлы и записи, он бы обнаружил, что Конигу Хеникеру пятьдесят два года, родом он с Терры и служил офицером разведки, приписанным к Гено пять два имперской армии.

Грамматикус все еще думал о себе как о человеке. Он родился человеком, жил человеком, и когда умер в первый раз тоже оставался человеком. После этого определить кем он являлся стало сложнее. Бесспорно было одно: в какой-то момент после первой смерти, скорее в результате каких-то длительных процессов, нежели из-за изменения его сердца, он перестал быть уверенным в своих взглядах на рождение и жизнь.