Девочка и пёс - Евгений Викторович Донтфа

на голени, она увидела ужасную отвратительную потемневшую гнойную длинную язву или рану. Девочку буквально передернуло от отвращения. Она ни разу в жизни не видела гноя. В её глазах, размывая окружающую действительность, появились слезы. Ей было жалко этих людей. И страшно. То ли от того что она одна из них и рано или поздно окажется на их месте, то ли от того что она, счастливая здоровая девочка, всегда жившая в полном достатке и абсолютном комфорте, была в чем-то виновата перед ними, то ли от того что папа так невыносимо далеко от нее и не может защитить и укрыть свою дочь от этого ужаса, то ли от того что мир, в котором она жила до сегодняшнего дня, исчез в небытие, оставив её один на один с новой кошмарной реальностью, где люди гниют, воняют, сидят в клетках, сходят с ума и смотрят на неё пустыми глазами.

Она шла дальше, она понимала, что нужно бежать отсюда, что она не должна здесь находиться, ей не нужно здесь быть, потому что здесь всё как-то неправильно, испорчено, изуродовано, обнажено, вывернуто на изнанку. Но не могла. Она поворачивала голову влево и вправо, переводила взгляд с одного лица на другое, всматривалась в ауры и как будто бы пыталась найти, пусть почти выдуманную, пусть совсем ничтожную, но всё-таки причину для надежды, основание для веры, что это ещё не конец, что жизнь ещё станет нормальной и доброй как раньше. Но эти уставшие серые лица с темными кругами под глазами, с грязными словно из проволоки волосами, с неряшливой щетиной, с заострившимися чертами, с болячками в уголках рта, с большими и малыми клеймами, с воспаленными веками, с бледными губами и пожелтевшими зубами затирали, замазывали любую надежду и сливались в удушливое пятно, заслоняющее собой всё что еще оставалось хорошего в этом мире.

В какой-то момент Элен увидела детей и остановилась. Их было около десятка или немного больше. Её ровесники и постарше, в основном девочки и только трое мальчишек. Те кто не лежал и ни сидел к ней спиной, смотрели на Элен серьезно и пристально. Мужской хриплый голос крикнул сзади:

— Эй, девочка, ты кто такая?

Элен не обернулась и даже вроде не услышала. Она глядела на детей и вспомнила слова судьи о рынках рабов в Шинжуне, об извращенцах и садистах, о том как отцы и матери продают своих родных детей в рабство, она вспоминала такого красивого и такого гадливого и омерзительного Далива Варнего, вспоминала как её водили в туалет на цепи и в ошейнике. И ей казалось, что у неё внутри живота пылает огонь и чей-то кулак скручивает ей кишки.

— Можешь какой-нибудь еды принести? — Спросил тот же голос. После паузы почти с отчаянием потребовал: — Скажи Бенору пусть даст ещё одеял на ночь, холодно ведь как в аду.

А она смотрела в глаза маленьких рабов и в груди у неё клокотал гнев, гнев и острейшее отвратительное чувство собственного бессилия. В горле рос тугой комок мешая ей дышать. Потом молодая светловолосая женщина рядом с детьми помахала ей рукой и улыбнулась. У неё не хватало трех или четырех верхних зубов. Элен отвернулась и пошла дальше. Но затем снова подняла глаза на телегу. У задней торцевой решетки в полулежащем положении, прислонив затылок к прутьям решетки, находился бородатый пожилой мужчина с изможденным лицом с крупным носом и выпученными глазами. Он протянул худую длинную ладонь в сторону девочки и с трудом произнес:

— Пить. Дайте воды.

Элен сначала замерла, затем не зная зачем сделала пару шагов по направлению к просящему.

— Не подходи к нему, — предупредила женщина в косынке. — У него зеленая лихорадка.

Элен посмотрела сначала на женщину, потом на всю клетку, где был больной. Находившиеся в ней люди расположились так чтобы быть максимально далеко от него, насколько им позволяли их цепи. Она снова поглядела на больного. Он умирает, понял она. И снова у неё перехватило горло. До чего же это жутко, умирать вот так, в углу вонючей клетки, пристегнутым цепью за шею, всеми оставленный, всеми презираемый, окруженный ненавистью и страхом, и всеобщим желанием скорейшей тебе смерти.

«Я могу принести ему воды из речки», мелькнуло у неё в голове, «в кружке». И она даже не вспомнила, что кружку оставила где-то на берегу. «Чтобы облегчить его страдания, поддержать его, хоть чуточку утешить». И она сделала еще один шаг к больному. Но тут же поняла, что нет, не сможет. Что это выше её сил. Что она боится, что ей тяжело и скверно. Её сердце словно распухло и билось теперь с огромным трудом, её сознание заволакивала болезненная темная пелена. Она не сможет, просто не сможет пройти еще раз вдоль этих повозок, а затем ещё. Но и уйти так просто она уже не могла. Это было бы предательством, это было бы жестоко и бессердечно. Это подло не дать воды умирающему. И снова из её глаз потекли слезы. Мучительный выбор разрывал ей горло и сдавливал сердце. И наконец она просто побежала. Прочь от этих ужасных клеток на колесах, от этих ужасных ненормальных людей, от их пустых глаз и протягиваемых рук.

Она бежала в сторону лагеря. Мерзкая вонь осталась позади и она жадно вдыхала чистый свежий воздух благоухающего вечера. Ещё издалека она увидела высокую стройную фигуру смуглого Уэлкесса. Перед ним стояли двое мужчин с хмурыми лицами. Это были Махор и Бенор. Начальник охраны каравана яростно распекал их. Но увидев девочку, он тут же смолк и пошел ей навстречу.

А Элен хотелось броситься ему на шею, чтобы он обнял её, укрыл своим красивым кремовым плащом, стер с неё мерзкий запах прокисших повозок и осклизлый налет, оставленный пустотой тоскливых взглядов, пойманных в клетки людей.

Её душа неистово жаждала утешения, дружеской поддержки, ободрения. Но Элен заставила себя остановиться и душа её забарахталась, беззвучно застонала, задыхаясь, как выброшенная на берег рыба. Нет, не будет ей ни утешения, ни поддержки. Не было больше рядом ни папы, ни дедушки, ни Кита, ни мастера Таругу, ни весёлой мисс Вольганг, ни нежной мисс Уэйлер. Теперь она осталась одна.

Уэлкесс остолбенел, увидев лицо девочки, искаженное ужасом и смятением.

Элен, сдерживая слезы, подошла к нему и дрожащим голосом попросила немедленно отвести её к судье. Уэлкесс молча кивнул.

76

Элен Акари сидела на табурете в шатре начальника каравана, а Мастон Лург вышагивал перед ней