Медведев. Книга 4. Перемирие - Гоблин MeXXanik

— Так и есть, — без зазрения совести кивнул воевода и протянул мне раскрытую ладонь, на которой поблескивали маслом жареные подсолнечные семечки. — Может все же отведаете?

— Нет, — из вредности отказался я, хотя от лакомства веяло почти домашней теплотой.

— И не говорите потом, что я вам ничего не предлагаю, — проворчал Морозов, прищурившись так, что на лице его проступила откровенно лукавая усмешка. Вид у него был довольный, как у кота, который стащил пирожок и теперь притворяется, что просто мимо проходил.

Я вздохнул и закутался в плед поплотнее.

— И зачем мы сюда приперлись? — недовольно буркнул я, оглядывая округу. — Тем более в такую темень. Можно же было и днем всё рассмотреть. С комфортом. В тепле.

— Потому что именно утром, с первыми лучами, здесь видели тех самых танцующих девиц, — миролюбиво пояснил воевода и щелкнул очередной семечкой.

— Почти голых и босых, — скептически протянул я. — Ну и кто в здравом уме станет бегать по ледяной траве в чём мать родила?

— А кто вам сказал, что они в здравом уме? — флегматично уточнил Морозов. — Может, вовсе и не люди были. Или не до конца люди. Или только по пятницам.

— Не до конца люди — это вы сейчас про старший народ?

— А про кого ж еще, — философски подытожил он, почесав подбородок. — В Северске у многих найдётся нечто странное. У кого хвост прячется. У кого клыки вырастают. У кого характер…

— … невыносимый, — договорил я, многозначительно глядя на него.

— И это тоже, — с невозмутимым видом согласился воевода. — Я человек добрый, могу при случае кого-то спасти или выдать подзатыльников.

— Или плед, — буркнул я. — Но только если заранее попросить.

— Чай горячий будете? Или мне остатки выливать? — словно между делом поинтересовался Владимир.

— А у вас есть чай? — спросил я с таким изумлением, что сам себе показался шокированным столичным юнцом.

— Ну, естественно, — пожал плечами Морозов. — Никифор же говорил, что собрал для нас с вами провизию. Чтобы мы в засаде не отощали. Сказал, дословно: «Нечисть — нечистью, а ранний завтрак по расписанию».

— И почему я об этом не знаю? — теперь я окончательно вышел из себя. — Меня, между прочим, можно было поставить в известность! Я, как-никак, князь.

— Может, потому, что вы невнимательный? — предположил мужчина с лицом пророка, которому давно всё понятно. — Или, быть может, потому, что вы все надеялись на авось. А вот кто реалист, тот перед поездкой в рюкзак всё нужное положил.

С этими словами он без особой торжественности достал откуда-то из-за пазухи узкий термос, открутил крышку и налил в неё обжигающий паром напиток. Над кружкой заклубился аромат трав, сдобренный медом и чем-то терпким, совсем чуть-чуть отдающим лавандой.

Я решил, что разбираться со своими претензиями и ущемлённым княжеским достоинством буду позже. Взял у него посудину, поднёс к губам и осторожно отпил. Напиток оказался не просто горячим — он был безупречно заварен: ни капли горечи, только тепло, глубина аромата и успокаивающее послевкусие.

— Лучше, чем дома, — пробормотал я.

— Не наговаривайте на Никифора, — с достоинством ответил Морозов, — это он настоял. Вот и сварганил вам чай с мёдом, да с душицей. Там и шиповник, кстати, есть. От тревожных мыслей.

— А если у меня не мысли тревожные, а окружение? — спросил я с прищуром, глядя прямо на него.

Воевода выдержал паузу, глотнул из своей фляги и спокойно произнёс:

— Тогда двойная доза не повредит.

— Ватрушку? — вежливо предложил Морозов, вытаскивая из заплечного рюкзака аккуратно свернутый бумажный свёрток.

Я молча вырвал у него добычу, развернул слоёную бумагу и принялся есть. Горячая, с творогом, чуть сладковатая, с хрустящей корочкой. Признаться честно, вкус был такой, что впору было откусить палец.

— На природе всегда аппетит хороший, — миролюбиво заметил воевода, устроившись поудобнее на втором пледе. — Особенно когда ждешь танец полуобнаженных девиц.

— Мы здесь почти три часа, — буркнул я отмахиваясь. — Я уже успел замёрзнуть, потом отогреться, потом снова замёрзнуть…

— … затем прогуляться до реки и обратно, потом добежать до леска, вернуться, — с невозмутимым видом продолжил за меня Морозов. — И ведь так ловко у вас всё получается. Любо-дорого посмотреть. А то ведь вы ни одной тренировки не провели с тех пор, как в Северск перебрались. Я уж начал переживать. Думаю; князь застоится, форму потеряет, от нечисти убежать не сможет, не то что сражаться. А тут, глядите, сам без понуканий марш-броски устраивает.

— Вы издеваетесь? — уточнил я на всякий случай, но не прекращая жевать. Всё же ватрушка была первосортная, даже для таких словесных изысков.

— Я? — удивился воевода и широко развёл руками. — Да вы что! Это я с восхищением. С гордостью. Вот бы всем руководителям такую прыть, как у вас. Пищу принимаете с полезными нагрузками.

— Владимир Васильевич…

— Молчу, молчу, — он поднял руки, будто сдаётся. — Только скажите, если будете ещё ватрушку. У меня тут есть с маком, а одна с брусникой. Но последнюю я бы сам съел. Она для настроения полезная. Особенно после бессонной ночи с князем на рассветной росе.

Я фыркнул, но брусничную всё же оставил ему. Хоть кому-то из нас должно быть сегодня сладко.

— Вы издеваетесь, — резюмировал я.

— Да как можно, — вскинул брови Морозов, делая вид, что глубоко оскорблён моим недоверием. — Конфетку не желаете?

Он выудил из кармана леденец на палочке в форме птички. Алый, с чуть потекшим крылом, точно пролежал в кармане не первый день. Воевода протянул угощение с самым добродушным видом.

Я раздражённо мотнул головой.

— Нет, — буркнул я. — Спасибо. Обойдусь.

— Ну как хотите, — пожал плечами воевода и сам запихал конфету в рот, как ни в чём не бывало. — Это, между прочим, символ детства. И доброты. А вы, князь, всё на взводе. Вам бы отдохнуть…

Он хрустнул. Так звонко, что я замер в недоумении. Потом прищурился, зажевал что-то с усилием, и вдруг выплюнул на траву обглоданную деревянную палочку.

— Щепка крепкая попалась, — резюмировал он с видом знатока. — Похоже, старая партия. Надо