Приносящая надежду - Тамара Воронина

Он не чувствовал ее тридцать восемь лет.

— Где он? — спросила Лена.

— Где-то здесь, — отозвался Лиасс. — Может быть, и дома.

— Он единственный ждал тебя все это время, — глухо произнес Гарвин. — Он единственный верил, что ты жива. Что бы ему ни говорили, он повторял: «Надежда не умирает». Я уж столько ему доводов придумал — не помогало. Я злился, потому что… Бесплодные надежды губительны. Он сейчас, наверное, не верит сам себе. Прости, Лена.

Приехали.

— За что?

— Я не верил, что ты жива. Что ты вернешься. Думал… что надежда умерла.

Нагнуться и поцеловать его не было никакой возможности. Утешить его вообще никогда никакой возможности не было: ему было наплевать, что думают окружающие и как они оценивают его слова и поступки. Самым строгим и беспощадным судьей для Гарвина был Гарвин, и права на апелляцию он не признавал. За что прощать? Как объяснить ему, что никакой вины нет? Что она сама перестала бы ждать и верить? Лиасс приобнял ее за плечи и вдруг потерся щекой о ее волосы.

— Главное, что она вернулась, Гарвин.

Он наконец встал, не выпуская Лену. Так они еще постояли втроем. Скульптурная группа уже привлекла внимание. Вроде никого и не было на площади, но вокруг уже появлялись эльфы, кто-то с восхищенным трепетом произнес: «Аиллена!» — и шепоток пошел гулять по Тауларму. Лена повернула голову и улыбнулась всем сразу. Я люблю вас, эльфы.

Лиасс отстранился с видимой неохотой, поэтому Лена взяла его за руку, а Гарвин, никак не реагируя на небольшую толпу, обнял ее за талию, Гару умудрился втиснуться между Леной и Лиассом, и так они пошли к дому. Лена не знала, как он называется. Это было и административное здание, и казарма для черных эльфов, и библиотека, и архив, и личные апартаменты Владыки… и личные апартаменты Аиллены. По крайней мере, так было раньше. Тридцать восемь лет назад. Она даже споткнулась и нисколько не удивилась, когда Гарвин подхватил ее на руки. Ну пусть несет. Ему это нужно, а если Гарвин позволяет себе открыто проявлять чувства, то его ни в коем случае нельзя останавливать. Тем более что ноги все равно подозрительно подгибаются и спотыкаться она будет на каждом шагу, а лестницу и вовсе не одолеет. Целая жизнь. Она еще помнила, какой старой казалась себе тогда, на площади, когда посмеивалась над забавным нарядом тощенькой девчонки. Старой. Пожившей. Повидавшей. Какая дура была — в сто раз глупее той самой девчонки. Подумаешь, дефолт с перестройкой она пережила. Когда начался ельцинский бардак под знаменем построения капитализма для отдельно взятых личностей, она считала, что у народа отняли уверенность в завтрашнем дне, отняли надежду, что впереди все страшно и туманно… Надежду у нее отняли… На мирное существование по талонам с аккуратно выплачиваемой пенсией. Что отняли у Гарвина эти тридцать восемь лет, если он, пророк, понял, что надежда умерла. Просто — надежда. Его надежда на что-то, о чем он никогда и не говорил, отмалчивался или отмахивался, и только два слова выжимал из себя «Приносящая надежду»…

В комнате — ее гостиной — Гарвин постоял еще, не ставя ее на пол, но потом засмеялся и все-таки поставил и наконец-то поцеловал. И Лена его тоже поцеловала. Никогда брата не было — и не надо, потому что брат нужен, когда друзей нет, а когда есть Гарвин и Маркус…

— А Маркус?

— Я сказал ему, чтобы он возвращался, — улыбнулся Гарвин. — Ну да… мы научились. Мне было легче всех, ему труднее, но мы научились. Я не сказал, зачем. Думаю, по дороге он поймет. Тут недолго, к утру приедет. А Милит пусть сам понимает.

Дверь в комнату Маркуса открылась, и из нее выбрел сонный и зевающий Милит. Мельком глянув на Лену, он грустно улыбнулся, покосился на окно, кивнул Гарвину… Странно. Он считает ее продолжением сна?

— Милит, — тихонько позвала она. — А я тебе не снюсь.

Несколько секунд он тупо смотрел на нее, не веря ни себе, ни ей. А потом, конечно, пал на колени, но обнимать не стал, взял ее руки в свои и спрятал лицо в ее ладонях.

— Вернулась, — скорее почувствовала движение его губ, чем услышала, Лена. — Ты вернулась. Ты жива.

Лена поцеловала его светло-русую макушку. Вот ведь верзила, даже наклоняться почти не надо. И Милит проснулся окончательно. Гару в конце концов пришлось крепко его облаять, а Лена стала совершенно взъерошенная, всклокоченная и помятая. Подзабытое ощущение от его поцелуев напомнило ей о шуте. То есть нет. Не напомнило — не надо напоминать о том, что всегда с собой, но неужели он не чувствует ее?

— Он в библиотеке, — сказал Лиасс. — Позвать?

— Я сама. Можно?

Тебе можно все. Она услышала это одновременно, словно бы на три голоса, но это была не общая их мысль. Убеждение. Им страшно не хотелось ее выпускать из виду. Три великих мага боялись, что она опять пропадет, и Лена кивнула — ладно, пошли, он все поймет лучше всех.

Шут стоял у высокого шкафа, украшенного столь тонко вырезанными листьями плюща, что они казались настоящими: осень — вот он и стал бледно-коричневым. Он листал мощный фолиант, легко держа его в левой руке. Лена видела только его профиль. Изменился. Он очень изменился. Единственный, кто верил, что надежда не умирает, не хочет верить себе, когда надежда возвращается. Лена смотрела на него, не шевелясь и почти не дыша, стараясь понять, что именно изменилось в нем, что появилось и что исчезло, но не понимала.

Шут положил книгу и медленно оглянулся. Даже не улыбнулся, не моргнул, только так посмотрел, что мир едва не провалился в тартатары или куда там ему положено проваливаться. А потом они сделали по шагу, еще, еще, остановились, так и не сводя глаз друг с друга, и шут осторожно обнял ее, так легко, так нежно, как умел только он. Его руки казались невесомыми, и в них было по-прежнему спокойно.

— Я так ждал, — почти беззвучно произнес он. Без пафоса или надрыва. Просто сообщил. Все встало на свои места. Все правильно. Как должно быть. Изменился? Да. Тридцать восемь лет ожидания изменят кого хочешь.

Вот еще Маркус появится, и вообще все на свете будет как надо.

Они все же переместились обратно в гостиную так же, целой процессией. Первыми шли Лена с шутом, по-школьному держась за руки, к ее ноге прижимался Гару, а сзади шли остальные, и Лена понимала, как хочется им тоже прижиматься к ее ноге, или держать ее за руку, или хотя ты кончиком пальца касаться ее, чтобы понимать: она им не мерещится. Лена улыбалась всем эльфам, а попадалось их в сто раз больше обычного, и вряд ли это было случайностью. И невесть откуда взявшиеся на столе вино, шиана и всякие вкусности (конечно, и рулетик!) тоже случайностью не были. Шут держал ее за руку и молчал.