Пепел богов. Трилогия (СИ) - Малицкий Сергей Вацлавович

— Что с нею? — не понял Лук.

— Вот. — Тарп нервно хмыкнул, вдвинул меч в ножны. — Квен позабавился. Мстил ей за тебя, за твой меч, за ярлык, который она сделала для тебя.

— Но я вижу ее впервые! — воскликнул Лук.

— Что тут скажешь? — Эпп с тревогой покосился на черное небо. — Я тоже на нее не заглядывался, а стою тут и, если ты заметил, даже отдал свою куртку, чтобы прикрыть ее наготу.

— Это все? — спросил Лук. — Все закончилось? Пагуба? Вы убьете меня?

— Нет, — буркнул Тарп. — Хотя я бы не советовал тебе задерживаться здесь. Пагуба Пагубой, а главу хурнайских воров ты все-таки убил. Да и клан Смерти не привык сносить оскорбления. Понятно, что сейчас у них там самая заварушка, но рано или поздно они выберутся наружу и постараются тебя достать.

— И я не скажу, что завидую им в этой охоте, — хмыкнул Эпп. — Мы не будем тебя убивать, Лук. Тех, кто приказывал тебя убить, больше нет, а лишать жизни того, кто способен противостоять Пустоте, — что может быть глупее? Это же все равно что грызть руку, которая тебя кормит.

— Я тут рассказал Эппу кое-что, — вздохнул Тарп. — То, что говорил тебе Харава. Твой отец. Знаешь, и ведь он проникся даже быстрее меня.

— Отец? — поразился Лук.

— А то кто же? — хмыкнул Тарп. — Или ты думаешь, что, если я не смог рассмотреть его глаза, так я и поверил тому мороку, что он раз за разом накатывал на меня? Так что, если свидишься, передавай ему привет. А вот это привет от меня. — Тарп вытащил из поясной сумки браслет. — Я снял его с трупа Паша. Это твой? — Он бросил его Хасми, пожал плечами. — Ну что ж…

Он не договорил. Глаза Тарпа остекленели, он пошатнулся, упал на руки Эппа, а потом они вместе рухнули там, где стояли. Повалились наземь два стражника Эппа. Вслед за ними попадали воины, стоявшие в отдалении. Обрушились Харк и Харас. Откинулась назад Хасми, успевшая натянуть на запястье браслет Намувая и облиться слезами. Ткнулась носом в живот Аси Лала. Вся площадь — вместе с обугленными трупами, дымящимися бороздами в камне, столбом со щитом Сакува — начала вращаться вокруг Лука. Ноздри его стала заполнять едва различимая, сладкая, но отвратительная взвесь. Но он устоял. Он остался стоять, хотя тяжелый, непобедимый сон смеживал ему веки, слабил колени, прихватывал холодной рукой за горло. Он остался стоять. И вскоре услышал тяжелый топот.

Суппариджа выехала на площадь не спеша. Остановила коня-зверя у груды уснувших воинов, предоставив ему возможность выбрать любого и начать пожирать его. Спрыгнула с коня и пошла к Луку. Удивленно покачала огромной, покрытой пылью и паутиной головой, глядя, как он пытается не только справиться со сном, но и сладить с внезапным столбняком, силясь овладеть онемевшими руками, дотянуться до рукояти меча. Повернулась к лежавшей на земле Аси, смахнула в сторону безвольную Лалу, сдернула с пояса желтый череп и накрыла им окровавленное лицо несчастной. Потом выпрямилась, растянула синеватые, как будто мертвые губы в улыбке, обнажив острые зубы, и прошептала или выдохнула с гнилостным запахом:

— Мать… сын…

Подняла голову вверх, выпустила на мгновение серый пласт языка и так же натужно вышептала:

— Пагуба.

И схватила Лука за плечи. Ее руки показались ему неожиданно длинными, а пальцы, которыми она его стиснула, стальными. С удивлением он понял, что, несмотря на охвативший его столбняк, он может думать, понимать, чувствовать. Куда-то делся страх, ужас, осталось только омерзение к этому ужасному зубастому рту, к которому порождение Пустоты медленно тянуло беспомощную жертву. Когда до острых зубов и серого языка остался один локоть, Лук наконец сумел сморщиться от брезгливости и посмотрел через плечо чудовища. То, что он увидел, повергло его в изумление, хотя какое уж он мог испытывать изумление, находясь на локоть от смерти, но он ощутил и изумление, и озарение, и досаду, и еще что-то, и даже сумел не подать вида, что видит что-то за спиной Суппариджи.

Из тела Аси поднялся черный сиун. Он сгустился над прикрытым черепом лицом, грудью и животом как тень. Выпрямился, принял облик укутанного в черное человека и метнулся в спину Суппариджи.

Аси обмякла, как тряпка, а ловчая Пустоты вдруг затряслась, отбросила в сторону Лука, припала к копоти и лужам крови и завыла, заскребла когтями камень, пока не обратилась в безвольную огромную тушу и пока над площадью не восстановилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием спящих и похрустыванием человеческих костей в челюстях коня-зверя.

Туша шевельнулась.

Лук медленно, с трудом поднялся на ноги, вытянул из ножен меч, но не шагнул вперед, ждал.

Суппариджа оперлась на руку. Не на свою руку. Рука по-прежнему оставалась гигантской, но пальцы ее вытянулись, стали тоньше, когти исчезли. Суппариджа подняла голову, и Лук отшатнулся. На него смотрела неизвестная ему женщина, которую, если бы не плоть, послужившая материалом для ее лица, он бы назвал ослепительной красавицей.

— Эшар? — хрипло произнес он.

— У меня минута. — Она свистнула, и зверь, бросив недогрызенный труп, побежал к хозяйке. — В этот раз, кажется, получилось. Теперь один из двенадцати — ты. Недоумок, неумеха, слабак, но ты. Равновесие восстановлено. Правда, тебе придется обойтись без сиуна, но, поверь мне, ничего приятного в обладании им нет. В лучшем случае тебе пришлось бы прятаться от него, как твоему отцу, который не слишком желал становиться чьим-либо отцом. Прощай, Кир. Рано или поздно Пагуба закончится. Сможешь — выживешь. Только не лезь наверх, Пустота не любит, когда кто-либо из двенадцати поднимается высоко. Их удел — безволие и слабость, тщета и прозябание на вечные времена. Конечно, если не захочется чего-то иного. Очень не захочется.

Она взлетела в седло, обернулась, прежде чем пришпорить зверя:

— Ты бы собрал друзей, погрузил в лодку да отплывал куда подальше. Через пару часов проснутся не только они, но и твои недоброжелатели. Да и Пагуба уже катится от границ Текана к его центру. Поспеши.

Юдоль

Пролог

Над мокрым от дождя городом кружила птица. Она то парила в вышине, превращаясь в едва различимую отметину на темных, налитых тяжестью тучах, то спускалась к крышам домов. Несколько раз с крепостной стены фыркал лук, но стрелы, пронзая стремительный силуэт, не причиняли птице вреда.

— Балда! — треснул по затылку лучника старшина проездной башни, на зачиненной куртке которого угадывалась вытертая вышивка — серебряное крыло. — Что зря стрелы тратишь? Не берут его стрелы.

— Откуда мне знать? — надул губы столь же оборванный юнец со впалыми от недоедания щеками. — На той неделе тоже вот так кружило что-то над городом, кружило, а потом стражнику башку снесло.

— А ты с толком глаза-то таращь, с толком, — прищурился, вглядываясь в небо, седой старшина. — У пустотной мерзости крылья кожистые, у этой перья, да еще и белые. И видок у них разный. У той твари пасть полна зубов или опять же клюв с зубами да лапы с когтями. А у этой вовсе ничего нет.

— Как это — вовсе ничего нет? — не понял лучник.

— Муть какая-то бултыхается, — скорчил недоуменную гримасу старшина. — Будто облако между крыльями клубится. Не разберешь. И стрелкой ты его не возьмешь. Сквозь себя он стрелки пропускает, да и не дело бездумно тетиву дергать. И не под твою охоту эта дичь. Ты вот это видел? — Старшина ударил кулаком по серебряной вышивке.