Блокада - Сергей Малицкий

— Понятно, — кивнул механик, — Ведь вы слуги одного… бога? Ну ладно. А как ты преодолел девятую пленку? И как ты запустил терминал? Или только снял блокировку? Ведь твои бойцы прямиком из Киссата? О! Среди них и офицеры! Сомневаюсь, что где-то здесь ждали своего часа два десятка молодых аху с хорошо заряженными излучателями, да еще в новенькой форме, мягких сапожках, что позволяют передвигаться бесшумно!

— Ты очень любопытен, механик! — поднял руку Кобба, — Но глуп. Я уже встречал это странное сочетание. Даже среди аху. Те, кто славился мастерством в технике, в науках, очень часто оказывались глупцами во всем остальном. Ведь именно по этой причине никто не выжил из тех, кто ушел вслед за Мотом во врата? Но я не буду тебя расспрашивать о них — мне нет до них никакого дела. Я просто докажу всем твою глупость. Ройнаг всего лишь верный воин, который вместе со мной пережил эти годы, выполняя мои указания, но даже его простая исполнительность оказалась выше глупости так называемых умников. Он добрался сюда вместе с ордынцами и переродками и решил ждать вас в девятой пленке. Но в драку не полез, а стал следить за нами. Сумел переговорить со мной. Я — не механик, Пустой, но я раньше тебя нашел гильзы и раньше тебя понял, как пройти через пленку, и сказал об этом Ройнагу. Он только очистил терминал, а уж вызывал отряд я. Да, все оборудование находится на Киссате. И отряды воинов дежурили там же много лет. И продолжали бы дежурить столько, сколько нужно, пусть даже плоть мира начинает затягиваться, пусть даже для запуска установки потребовалась огромная энергия! Но главное, что для нее требовалось, — маячок!

Кобба кивнул Ройнагу, и тот бросил ему брелок-пирамидку. Пустой схватился за карман.

— Да, — кивнул Кобба. — Выброси то, что у тебя в кармане. Я опасался, что мой план не осуществится, когда вставил маячок в соты и прикрыл его пулеметом, но ты ничего не понял. Также не понял, что я тщательно запоминал его размеры и вид, когда ты показывал его мне в своей мастерской. И не видел, как я, оставаясь на посту, вырезал из твердого пластика копию, раскрашивал ее, сплетал цепочку. И подменил уже под куполом светлых. И тогда ты сунул ее в карман, не глядя. И вот результат.

— И что дальше? — хрипло спросил Пустой.

— А дальше все просто, — пожал плечами Кобба, — Я не прошу, чтобы ты открыл врата, как это сделал твой отец. Ты — не он. Я уже видел, как ты расправляешься с замками, но тут твоего таланта не хватит. Ограничимся доступным. Ты ремонтируешь установку и запускаешь ее.

— А если я этого не сделаю? — спросил Пустой.

— Тогда я убью твоих друзей, — развел руками Кобба. — Их у тебя… Считая сторожевого ящера, восемь. Ну пусть семь с половиной. Не столь уж ценна эта тварь. Так что у тебя семь с половиной поводов подумать над моим предложением.

— Зачем тебе это, Кобба? — медленно проговорил Пустой.

— Зачем мне Галаду? — не понял аху, — Опять глупый вопрос. Нужно уметь спрашивать, механик. Правильный вопрос должен звучать так: зачем я ему? Когда ты задаешь вопрос, зачем тебе нужен бог, ты обманываешь сам себя. Зачем ты нужен богу, механик, — вот правильный вопрос!

— А ты уверен, что Галаду — это бог? — спросил Пустой.

— Этот вопрос ты задашь ему сам, — уверенно пообещал Кобба.

— Я согласен, — кивнул после короткого раздумья Пустой, — только мне будет нужна помощь моих друзей. Их всего семь с половиной, а у высшего мастера тут, помнится, было десять мастеров и куча подмастерьев? Мне нужна помощь всех моих друзей и хороший инструмент.

Глава 49

— Вот уже и светлые стали тебе друзьями, — сказала Лента.

Пустой посмотрел на Коркина, который позвякивал цепью лебедки, поднимая тяжелую гирю, потер глаза.

— Ты неправа. Они не стали друзьями. Они просто перестали быть врагами. Или никогда ими и не были.

— Она была той самой женщиной, которую ты искал, — упрямо повторила Лента. Ее гиря уже поднялась до потолка, но она продолжала дергать цепь, словно и не замечала, что та уже не поддается.

— Послушай… — Пустой поймал ладонь девушки, посмотрел сквозь Коркина, словно скорняк и не пыхтел поблизости, поднимая самую тяжелую гирю, словно того вовсе не было рядом, — Я хочу тебе рассказать. Именно теперь. Сейчас. Потому что не знаю, что будет через час. Но хочу, чтобы ты знала. Я расскажу тебе только самое главное из того, что вспомнил. А я вспомнил очень многое, в том числе и то, чего не вспомнил бы в противном случае никогда. Я увидел маму, которую до этого видел только по фотографиям. Увидел ее живую. Увидел, как она радовалась мне, увидел, как она плакала об отце. Увидел, как ее не стало. Ты знаешь, сложись как-то все иначе — я бы построил дом возле девятой пленки, чтобы каждый день погружаться в то, с чем не столкнусь наяву уже больше никогда. И вот я видел, как ее не стало. Это сделал кто-то из светлых. Не знаю кто — Рени-Ка или кто-то другой, — они в том состоянии все были на одно лицо. Да, конечно, они просто пытались убить меня еще младенцем: откуда им было знать, что, направляя на меня нейтрализатор, они убивают всех, кто стоит рядом. Я не простил им этого, но я не буду выяснять, кто именно был под маской. Потом они пытались убить меня, когда я вырос.

Там, у нас дома, что-то пошло не так, и они взялись за меня всерьез. Сначала попытались выкинуть из мира с помощью нейтрализатора, потом уничтожили мою жизнь. Все, что я создал. Решили, что, если хочешь сдвинуть человека с места, надо лишить его корней. Они делали все, чтобы я оказался здесь. И они этого добились. Я не знаю, принесет ли это им удачу, но знаю точно, что даже мифическая возможность вернуться домой не была для них главной. Они бились от отчаяния. Главное для них было — остановить это все. Прекратить!

— То самое, что именно теперь ты пытаешься запустить вновь? — спросила Лента.

— Отчасти так, — усмехнулся Пустой, — И вот я здесь. Мои друзья или мертвы, или далеки от меня. Мое сегодня — крайне сомнительно. Мое будущее… Скажем так: оно пока неясно. Но прошлое у меня все-таки есть! И в этом прошлом мой Отец, о котором я почти ничего не знаю и который тридцать пять лет назад стоял среди вот этих шестерен, вовсе не собирался взваливать на меня того, что он здесь не успел доделать. Но так случилось. И я здесь. В том числе и по воле светлых. И по воле аху, кстати. И по воле того же самого Галаду, чей Тарану уничтожил очень многих людей и там, у нас дома. Твоего отца уже нет, Лента. Кто-то из светлых убил его в тот момент, когда он едва не рассказал мне чуть больше, чем нужно было. Пять лет уже прошло, как его нет.

— Я знаю, — помрачнела Лента и тоже посмотрела сквозь Коркина, словно он был склеен из прозрачного пластика, — Я почувствовала. Через тринадцать лет, как попала сюда. Мне было двадцать три. Да-да, это заслуга Мороси, что я так выгляжу, мне уже двадцать восемь. К тому времени я уже повидала многое, Лот давно переправил меня к Сухой Брише, и вот пять лет назад у меня внутри что-то словно оборвалось. Я возилась с отварами для больных, и уронила ложку в котел, и опустила руку в кипяток, но боли не почувствовала. И даже ожога не случилось. Я почувствовала, что отца нет. Просто у меня никого не было, кроме него, хотя я очень была обижена на него.

— Он любил тебя, Ленточка, — сказал Пустой, — За секунды перед смертью, когда я показал ему твою фотографию, он вдруг переменился. Его словно перекосило. Вся боль, что копилась в нем долгие годы, хлынула наружу. Он почти закричал мне — спаси ее, выручи. Помоги. Кляну тебя, попадешь туда — вытащи ее. Она — все! Все из-за нее. Только из-за нее. Поклянись.

— Так ты выполняешь клятву? — спросила Лента.

— Я не успел поклясться, — развел руками Пустой.

— Отлично, — стиснула зубы Лента, — Я не люблю клятв.

— А я и не стану тебе клясться, — ответил Пустой.

Только и всего? Или Коркину так показалось, а на самом деле он сказал больше?

— У тебя есть жена, — прикусив губу, шмыгнула носом Лента. — Умная, красивая, пусть и не такая красивая, как была, но с женами это случается со временем. Правда, мне кажется, что она все-таки постарше тебя лет на… много. Но светлые стареют гораздо медленнее. Или тебя не устраивает ее нынешняя внешность?

— Она красивая, — пожал плечами Пустой. — И внутри, скорее всего, осталась той же самой. То есть я думаю, что она не врала мне, когда мы были вместе. Не врала в главном. Но в том-то и дело, что главное от не главного отделить невозможно. Пусть даже в этом не было ничего личного. Или даже было.

— Я видела нечисть, — сказала после паузы Лента, — Я всегда видела что-то, чего не видел никто. Мама убаюкивала меня, но она не видела, а я видела. Я, кстати, говорила в детстве на двух языках — да, вторым был ливский. Теперь-то уж я все забыла. Отец злился, когда я, кроха, переговаривалась с ней на непонятном. А потом стала появляться нечисть. Много нечисти. Нечисть отсюда, механик. Эти крылатые бестии из-за девятой пленки, беляки, голые кошки. Мы жили под Красноярском на маленькой станции, я только-только пошла в школу, отец пропадал в части. Наверное, там была какая-то, как ты говоришь, трещина в ткани мира. Нет, конечно, нечисть не появлялась там во плоти, но терзать душу она могла и так. Я часто видела странные тени. Они пытались задушить мою мать. Она любила ворожить, но все на уровне баловства. Не знаю, но, когда она жаловалась на головную боль, я видела какие-то тени, которые душили ее. Я даже пыталась что-то объяснить ей, но… Отец пропадал на работе, привозил какие-то таблетки. Короче, я пришла домой и увидела, как какая-то тварь душит мою мать. Я схватила топор и ударила ее. И убила. Но мать была уже мертва. У нее просто разорвалось сердце. Когда домой вернулся отец, трупа чужака уже не было. Это был какой-то слизняк вроде огромной пиявки. Он растворился. Или его не было вовсе. Но мать умерла не от удара топором — я только разрубила край стола. У нее на самом деле разорвалось сердце. Потом Лот мне объяснил, что в трещины мира могут заползать невообразимые твари, которые вовсе не имеют своих миров, и что, скорее всего, их привлекала не моя мать, а я, потому что они хотят тех, кто их видит. Те, кто видит, наделяют реальностью тех, кого нет. Может быть, это и привлекло светлых? Я могла послужить им: ведь у них не было уже связи с их миром. Или она была затруднена. Но тогда… Тогда я билась в истерике и пыталась доказать, что мать убита каким-то чудовищем. Я так подробно описывала отцу эту картину, показывала зарубку от топора на столе, что он решил, будто я сошла с ума. Испугался, что лишится и дочери. И сам стал повторять мне, что это он убил тварь, и повторял до тех пор, пока не поверил в это сам. А потом пришла Нотта. Она познакомилась с отцом и стала жить с ним, как жена. Знаешь, он был счастлив. Я даже думаю, что не менее счастлив, чем ты. Она была… хорошей женой. Кто бы ни скрывался тогда под ее личиной: Яни-Ра, Твили-Ра или даже Вери-Ка. Но скорее всего, это была Яни-Ра. Хотя бы потому, что я ее никогда не видела, когда уже жила на базе светлых. Меня, впрочем, допускали далеко не во все боксы. На земле Нотта часто исчезала. Как говорил отец, ездила в командировки. Он и сам потом стал ездить в такие же командировки. Однажды она вернулась с большим деревянным ящиком. Отец сказал, что это какой-то секретный аппарат, который нашим разведчикам удалось украсть у иностранных разведчиков, и об этом никто не должен был знать. А потом он сказал глупость — сказал, что с помощью этого прибора можно читать мысли людей.