Собор - Роман Злотников

Богородцев поджал губы. Он уже не помнил, когда последний раз выступал в роли просителя. Вновь в кабинете повисло молчание, но на этот раз оно было явно враждебным. Иван вдруг ясно почувствовал незримое присутствие чьей-то злобной воли, которая злорадно разрывала ту ниточку понимания, которая протянулась между бывшими врагами.

— Хорошо, Константин Алексеевич, я знаю, что мы должны его остановить. Временами я сам мечтаю о том, что убью его. В тот день он убил моего Перунова брата. Но если это произойдет, я знаю, что всем братьям будет больно… — Не понимаю?

— Он — изгой, убийца, изменник, предавший и извративший все наши традиции, но он наш брат. Когда отрубают гниющий больной палец, разве руке не больно?

Богородцев не ответил. Он молча поднялся и, постукивая палочкой, пошел к двери. У самой двери он обернулся и сказал:

— Я никогда не смогу этого принять, но понять… возможно. Однако если вы не сделаете того, что я прошу, надеюсь, я успею расплатиться, а вот на вашу месть моего века не хватит. — С этими словами он шагнул за дверь и захлопнул ее за собой.

5

В эту неделю Москву потряс кошмар. Все, от чего стояли на ушах шесть соседних областей, обрушилось на Москву. Началось на окраинах. Первое жуткое убийство случилось в Лобне. Компания молодых накачанных ребят из местного атлетического клуба была буквально распущена на полосы. Дежурную группу местного ОВД врачам «Скорой помощи» пришлось отпаивать валерианкой. А убирать куски человеческого мяса вызвали работников местного морга, выплатив им за это двойную ставку. На следующий день настала очередь Мытищ, потом Зеленограда. Во всех случаях жертвами становились компании молодых, умеющих за себя постоять людей. Сразу после Лобни вся столичная милиция была поднята на ноги, а после трагедии в Мытищах милицейские патрули были усилены солдатами ОДОНа. Но все было напрасно, и после Зеленограда убийства перешли на Москву. Страшно начиналась эта зима.

Баргин вчера подал рапорт на увольнение. Народ, прослышав об этом, потянулся к нему в кабинет. Как обычно, сожалели, поздравляли, хвалили за мудрое решение и дружески предостерегали, мол, на пенсии, Толик, со скуки помрешь. Кое-кто злорадно потирал руки в уголке, на людях больше всех сокрушаясь, что столь ценный работник и порядочный человек покидает прокуратуру. Его погодки заинтересованно обсуждали с ним, сколько ему положат пенсию, какое будет выходное пособие, но в конце концов пришли к выводу, что в этих финансовых вопросах сам черт ногу сломит. Вот когда, мол, выдадут первую пенсию и все причитающееся, тогда и разберемся. В общем, все было как обычно.

Сегодня с работы он вернулся рано, хотя все это время из-за шквала убийств они работали допоздна. Не успел он открыть дверь, зазвонил телефон. Лушка, встретившая его веселым лаем, тут же замолчала и недовольно уставилась на трубку. Она терпеть не могла этот аппарат, потому что частенько бывало, что после вот таких резких, неприятных звуков хозяин вскакивал с постели или вылезал из любимого кресла и надолго исчезал из дома. Анатолий Александрович, путаясь в тапочках, торопливо подошел к аппарату, гадая, кто бы это мог быть. Сегодня вечером начальник пообещал ему, что если не будет ничего экстраординарного, то у «пенсионера» будет спокойный вечер.

— Слушаю?

— Анатолий Александрович, добрый вечер.

— Ванечка, — обрадовался Баргин, — что-то ты пропал, я тут тебе еще кое-что накопал.

— Спасибо, но у нас некоторые изменения.

— Хорошие?

— Уж не знаю. — Иван помолчал. — У меня вчера был Богородцев.

— Да ты что! Сам?

— Да, предлагал что-то вроде мировой.

— И что же?

Баргин почти воочию увидел, как Иван улыбнулся:

— Мы не начинали эту войну, он нам ее навязал.

— Я это знаю, но все-таки что вы решили?

— Если сможем, выполним то, что он просит.

Баргин понял, что Иван не хочет по телефону обсуждать эту тему.

— Ну ладно, а я, знаешь ли, на пенсию собрался.

— Уже в курсе, — рассмеялся Иван, — потому и звоню.

— Это кто же тебе настучал? — деланно возмутился Баргин.

— Сорока на хвосте принесла…

— Хорошо иметь широкие связи с лесной живностью.

Тут расхохотались оба. Отсмеявшись, Анатолий Александрович поинтересовался:

— Ну и что ты хочешь мне предложить? Если работу, то боже упаси. Я отдохнуть хочу, порыбачить, грибов пособирать, а ты меня в гроб загонишь своим темпом. Зверюга ты лесная, дикая.

— Да нет, все гораздо страшнее. Ты где думаешь обмыв устраивать?

У Баргина аж дух захватило от мелькнувшего предположения.

— Неужто хочешь предложить свой этот, как его, ну чудо географическое?

— А ты что, против?

— Нет, Ванечка, — с сожалением протянул Баргин, — на это никаких моих выходных пособий не хватит, а тебя разорять я никогда не соглашусь.

— Ну если ты считаешь, что полсотни престарелых работников МВД, суда и прокуратуры могут меня разорить, то плохо же ты обо мне думаешь.

— Ишь как завернул: престарелых. А вот фиг, мы еще орлы!

Иван вновь расхохотался:

— Ладно, согласен, орлы. Только птицы, как известно, едят меньше людей, что еще лучше для моего кошелька. Или ты опасаешься, что тебя обвинят в страшной коррупции, а потом выгонят без пенсии, бодро отрапортовав наверх об еще одном разоблачении?

Теперь засмеялся Баргин.

Они проболтали минут пятнадцать, что для Ивана с его отвращением к телефонным разговорам было рекордом. Прощаясь, Иван пообещал:

— Ладно, Александрыч, сейчас чуть разберемся, я тебя к нам на рыбалку вытяну.

— Мне сейчас удочки в машину бросить?

— Не надо ни удочек, ни машины. Не торопясь денька за три до места дойдем, а рыбку будешь голыми руками из воды вытягивать.

— Это как это? — удивился Баргин.

— Увидишь, — хмыкнул Иван. — Ладно, бывай. — И в трубке раздались короткие гудки.

Баргин удивленно покачал головой и положил трубку. От разговора с Иваном на душе полегчало. Он прошел на кухню, достал из морозильника Лушкину бульонку и бросил в раковину размораживаться. Сварил себе яйцо и сосиску и уселся ужинать в комнате перед телевизором, по которому гнали очередной сериал. Где-то на периферии крутилась какая-то ускользающая мыслишка, которая никак не давала расслабиться и в то же время не всплывала на поверхность. Анатолий Александрович попил чайку, как обычно уговорив пару чашек, потом пощелкал программами, но эта въедливая мыслишка никак не могла угомонится, и он, вздохнув, решил пойти прогуляться. Лушка кубарем слетела по лестнице и оросила ближайшую лавку. Обнюхалась с дворнягами, коих масса развелась в последнее время, и гордо засеменила знакомым маршрутом к железнодорожной насыпи.

Пока шли вдоль насыпи, проехало три патрульные машины: два милицейских «жигуленка» и армейский «УАЗ» с развернутой в сторону кустов фарой-искателем. Баргин не спеша шел по протоптанной в снегу тропинке, размышляя о том, что все это очень напоминает осадное положение. Перед самым поворотом в сквер он остановился, пронзенный вдруг оформившейся мыслью, которая мучала его весь вечер. Будто фишки детской игры «пятнашки» разом, щелкнув, встали на свои места. Он знал, что некое искусство позволяет членам Собора передвигаться намного быстрее обычных людей, а в их боевых способностях любой мог убедиться, просто просмотрев оперативную съемку осмотра того особняка. Но это означало, что они напрасно ищут банду маньяков или отрабатывают другие, еще более невероятные версии. Баргин постоял несколько секунд, ошарашенный таким открытием. Мысли метались. Ему очень хотелось ринуться домой, позвонить Ивану, попросить его приехать, разобраться, успокоить, но тут же его начали мучить сомнения: а вдруг Иван тоже замешан в этом? В следующее мгновение он яростно отметал такое предположение, а потом со страхом думал, а не ослеплен ли он своей искренней привязанностью. Наконец он решил, что не уснет, если хотя бы не задаст Ивану вопроса. Анатолий Александрович оглянулся, ища Лушку, но та сидела, прижимаясь к его ногам, какая-то дрожащая и испуганная. Баргин тупо глянул на нее, но мысли были заняты другим, поэтому он нетерпеливо буркнул:

— Домой, домой, Лушка, — и двинулся по аллее.

Лушка посидела, тоскливо глядя вслед какой-то пришибленной фигуре хозяина, жалобно тявкнула, будто нехотя поднялась и потрусила следом, поджав хвост и испуганно озираясь.

Когда из темноты выпрыгнули две черные тени с горящими во тьме волчьими глазами, Баргин испуганно отшатнулся. Одна из теней вдруг поднялась и встала на задние лапы. Анатолий Александрович с трудом оторвал взгляд от этих неистово горящих глаз и увидел, что существо имеет тело человека. Баргин почувствовал, что словно каменеет.