Z.O.N.A. АТРИум - Дмитрий Матяш

— Избавься от него! — процедил сквозь зубы старик.

Получив шанс на решение проблемы, Лена почувствовала, что у нее словно открылось второе дыхание.

— Да отцепись же ты, псина! — выпалила она и ударила ногой по щукообразной голове цербера. Затем еще и еще, с каждым разом все сильнее.

Цербер, однако, не разжимал челюсти, и ее рукав продолжал оставаться в его пасти.

И лишь когда возле Семеныча-старшего появился довольный кладовщик с РПК в руках и длинное дуло уперлось в мокрый нос цербера, в красных глазах зверюги отразилось удивление.

— Это называется: пишем предкам письма, урод! — крикнул кладовщик и выпустил очередь в морду монстра. — Надеюсь, не опоздал?

Кудесник надеялся, что именно подсознание в нужный момент подскажет ему, что нужно делать. Потому что мозг не мог выдать ни одного правильного решения. Церберов оставалось только два, и, вопреки всей нелогичности своих действий, он чувствовал, что находится на правильном пути.

«Главное, что Лена спасена, — думал он. — А эта тварь сейчас даст слабину. Она непременно даст слабину. Ведь должна же она дать слабину? Да или нет? Это мой единственный шанс».

И уже когда он фактически не мог различить, ни в каком положении он сейчас находится, ни где запад, а где восток, когда окружающее слилось в один ком, вращающийся перед глазами, он заметил главное. То, чего на подсознательном уровне дожидался с самого начала, — крушерог приподнял веко, желая убедиться, что назойливый бродяга все еще не отцепился от рога.

Итак, веко громадного желто-зеленого глаза немного подалось вверх, и Егору этого оказалось достаточно, чтобы изо всех сил ударить по нему кулаком. Разумеется, удар человека для такого колосса был почти неощутим, но и не на это рассчитывал бродяга. Главным было для него — заставить крушерога еще раз хлопнуть веком, как делает человек, когда в глаз попадает соринка. И вот веко захлопало, в уголках глаза помокрело, и Егор, перехватив из-за спины «штайр», разрядил в зрачок монстра почти всю обойму. Половина боезапасов срикошетила от рефлекторно задергавшегося века, но другая половина ушла прямиком в мозг. Глаз брызнул и вытек. Тварь прекратила мотать головой и начала заваливаться на бок.

— В здание, бегом! — закричал Семеныч-старший Егору. — Мирон прикроет!

И тут же к тяжелой пулеметной стрельбе прибавился визг подстреленных церберов. Второй крушерог, осознав, что остался один, бросился было на Егора, но неожиданно остановился возле туши своего боевого товарища и жалобно заревел.

Кудесник вбежал в безлюдное здание, теперь уже лишенное южной стены, и на секунду остановился, дожидаясь, когда с верхнего этажа спустятся остальные. Огляделся. В отличие от «Трех братьев», в этом помещении не чувствовался дух человека, будто покинули его не сегодня и не сейчас, а лет десять назад. В холле, кроме грубо сбитых топчанов и валяющихся на полу самодельных пепельниц, больше ничего не было, что же до остальных комнат, то они были заперты.

Здание выглядело бы брошенным окончательно, если бы на дальней стене холла не было большой таблички с надписью «Кататония» и стрелки, указывающей вниз, аккурат на мерцающий блок с цифрами, подсказывающий входящему, что правильно подобранный пароль поможет двум металлическим створкам в полу разъехаться и открыть путь в чулан…

ГЛАВА 8

Всего десяток кривых истоптанных деревянных ступеней выводили в небольшой зал, а по сути — настоящую яму в земле, с земляными стенами и потолком, с торчащими из него корнями деревьев, ползающими червями и бьющимися в лампы насекомыми.

— Кататония так кататония, — присвистнул Кудесник.

На земляном полу, кое-где накрытом досками разных размеров, а кое-где поросшем бледной травой, стояли такие же топчаны со спинками, как и на первом этаже, только эти были сколочены на порядок качественней и повернуты друг к другу так, чтобы образовался квадрат. На большом журнальном столике в центре квадрата стоял кальян и несколько приборов для курения травы, сооруженных из пластмассовых бутылок, а пол вокруг столика был усеян бутылками из-под настоящего (с Большой земли) пива и несчетным количеством окурков. В уголке в кучу было брошено оружие и амуниция. На топчанах сидело или лежало около десятка человек. Все — мужчины, по виду бродяги, глаза приоткрыты лишь на четверть, едва ворочают пересохшими языками. На испуганных, взъерошенных пришельцев смотрят пристально, но дружелюбно. Их оружие и амуниция сложены отдельно, в уголке, — и цепкий глаз кладовщика сразу это отметил. Вот же паршивцы, сумели пронести через КПП свои стволы, читалось в его взгляде.

У противоположной стены находилась небольшая сцена. От остального интерьера она отличалась наличием света, бревенчатыми подмостками и черными портьерами. Пара прибитых гвоздями к стене «электродов» была обмотана проводами, половина из которых подведена к музыкальным инструментам и двум обтянутым желтой тканью динамикам «Радитехника» S-90, а другая половина — к висевшим над сценой лампочкам. На портьере было коряво выведено белой краской «Воскресшие бродяги», под ними общепринятая комбинация пальцев под названием «хеви-метал», а на сцене пребывали в состоянии «аута» сами музыканты. В черных балахонах, длинноволосые, они были больше похожи на беглых монашек, нежели на местных рок-звезд. Барабанщик разлегся на своей установке, голый до трусов гитарист клевал носом, опершись на динамик, вокалист просто валялся возле микрофона, а бас-гитарист стоял, покачиваясь, у лениво вращающего лопастями большого, вмонтированного в стену вентилятора и жадно хватал ртом воздух.

— На концерт, я так понимаю, мы не успели, — пройдя в центр зала, грустно констатировал кладовщик Мирон. — Жаль. А может, все-таки слабаете какой-нибудь свой хит? Нет? Ну нет так нет.

— А чего вы… — заговорил один из музыкантов, с трудом открыв глаза. — Чего вы тут делаете?

— Мы побудем у вас какое-то время, если вы не против, — выступил вперед Семеныч-старший и, оглянувшись на остальных, шепнул: — Они ничего не знают.

— Да без проблем, Семеныч, мы уже все равно… скоро уходим, — ответили ему.

— Куда? В таком состоянии? — удивился старик. — Наружу выходить сейчас нельзя. Там…

— Да-да, мы знаем, монстры, — скорчил злую рожу один из зрителей, и окружающие его бродяги-торчки засмеялись. — Угадал? Да вы присаживайтесь, чувствуйте себя как в кататонии… — Снова взрыв истерического смеха. — Лабухи наши подустали чуток, но это скоро пройдет. Они еще вам чего-нибудь запилят из своего любимого. А мы, ребятки, уходим. Подъем, подъем.

Развалившиеся на скамьях зрители принялись нехотя подниматься. Тех, кто спал, тормошили, кто не мог подняться — брали под руки. Они одевались и разбирали, где чья разгрузка, минут пятнадцать, то заходясь в беспричинном смехе, то матерясь раздраженно, то толкая друг друга. Старик еще дважды делал попытки остановить их, но каждое его слово они встречали смехом, а потом просто оттеснили, и ватага из десятка человек потащилась к выходу.

— Не волнуйся, бать, мы закроем за собой.

После того как скрипнули наверху сдвижные двери, четверка пришельцев пребывала в полной тишине, прислушиваясь и готовясь дать отпор, если вдруг вместе с перепуганными бродягами в подвал вбегут церберы. Но то ли никаких тварей снаружи уже не было, то ли укачанные бродяги по ним не стреляли, то ли герметично закрывающееся двери не пропускали никаких звуков, поскольку не слышалось снаружи ни криков, ни эха стрельбы, ни рева голодных хищников. Полнейшая тишина. Ушли — и как в воду канули.

Не вернулся никто в подвал ни через пять минут, ни через десять, что, по умолчанию, было крайним сроком для их пребывания на поверхности.

— Бог с ними, — махнул рукой Семеныч-старший, предлагая остальным присесть. — Я их предупреждал.

Мирон, усевшись первым и отложив свой пулемет, потянулся к кальяну, сунул золотистый мундштук в зубы и затянулся.

— Дурак ты, кладовщик, — искоса глянул на него Кудесник и помог Лене, имевшей чертовски уставший вид, снять с себя лук.

— Чего ты, бродяга? — откашлявшись, округлил глаза Мирон. — Это ж природное лекарство. Нервы успокаивает.

Старик выдернул у него из руки мундштук и отшвырнул подальше.

— «Успокаивает», — зло передразнил он.

Стоявший у вентилятора басист с черными длинными волосами, черными ногтями и подведенными черной тушью глазами обернулся.

— Они всех их, да? — спросил он, не обращаясь к кому-либо конкретно. — Весь поселок? Я слышал, — он кивнул на вентилятор, — как они кричали. Кто это был? Что за твари? Здесь был мой брат, куда он делся?

Мирон показал пальцем на ступени:

— Ушел.

Гитарист, словно очнувшись от дикого кошмара и осознав, что перед ним совсем не те люди, кого он ожидал тут увидеть, бросился к ступеням. Никто не стал его останавливать. Он, видимо, совсем потерял голову, поскольку, судя по всему, решил прорываться наружу, даже не захватив с собой оружия. Скрипнули, закрываясь вслед за гитаристом, сдвижные двери. И снова тишина.