Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Молли за брак с Барричем. Он был хорошим человеком для неё. Но их воспоминание об опыте, которого у меня никогда не было, кинжалом проворачивалось в моей груди. Я пристально следил за ними, снова изгнанный. А потом, будто поднялся занавес или открылась дверь, я понял, что изгнал себя сам. Я подошел и сел рядом с ними. Молли подняла из сундука крошечную пару башмачков, улыбнулась и предложила их мне. Я молча взял их. Они полностью поместились на моей ладони. Я пытался представить себе крошечную ножку, которой такая обувь впору, но так и не смог.

Я посмотрел на Молли. В уголках её глаз и около рта собрались морщинки. Её розовые, полные губы превратились в бледно-розовые дуги. Я вдруг увидел её не как Молли, но как женщину пятидесяти с лишним лет. Её пышные темные волосы поредели, и кое-где прожилками мелькала седина. Но она, склонив голову набок, смотрела на меня с надеждой и любовью. И я увидел что-то ещё в её глазах, что-то, чего там не было десять лет назад. Уверенность в моей любви. Настороженность, которой были окрашены наши отношения, исчезла, сведенная на нет за последнее десятилетие вместе. Она поняла, что я люблю её, что я всегда ставлю её на первое место. Наконец-то я заслужил её доверие.

Я посмотрел вниз на маленькие пинетки в моей руке и просунул внутрь два пальца. Я поставил их на ладонь и станцевал ими пару шагов по своей руке. Она схватила мои пальцы, унимая, и стянула с них ботиночки.

— Очень скоро, — сказала она и наклонилась ко мне. Неттл смотрела на меня и такая благодарность светилась в её глазах, что я чувствовал, будто выиграл битву, даже не зная, что сражался.

Я откашлялся и умудрился заговорить без хрипоты.

— Я хочу чашку горячего чая, — сказал я им, и Молли выпрямилась, воскликнув:

— Знаешь, мне тоже хочется чая!

И, несмотря на усталость от поездки, вторая половина дня прошла весело. Намного позже той же ночью мы разделили обед, соответствующий представлениям кухарки Натмег, и чуть-чуть бренди, которое превысило мои ожидания. Мы уединились в кабинете, где Неттл отказалась просмотреть мою учетную книгу, сказав, что и так уверена, что все в порядке. Она настаивала, что должна уехать завтра, в первой половине дня. Молли пыталась отговорить её, но безрезультатно. Я чуть было не задремал в кресле у камина, когда Неттл тихо заговорила со своего углового дивана.

— Видеть это гораздо хуже, чем просто слышать, — она тяжело вздохнула. — Мы действительно её теряем.

Я открыл глаза. Молли оставила нас, сказав, что хотела бы посмотреть, есть ли белый острый сыр в кладовке, которого ей внезапно захотелось. Она выразила свое желание, но, как всегда, не стала звонить слугам в столь поздний час. Она была любима слугами только потому, что удерживалась от необдуманных приказов.

Я поглядел на место, где только что сидела Молли. На подушках все ещё хранился отпечаток её тела, а в воздухе витал её аромат. Я тихо сказал:

— Она медленно ускользает от меня. Сегодня ещё не так плохо. Бывают дни, когда она так сосредоточена на этом «ребёнке», что не может говорить ни о чем другом.

— Все, что она делает, кажется таким настоящим, — сказала Неттл, и в её голосе смешались тоска и страх.

— Я знаю. Это тяжело. Я пытаюсь объяснить ей, что это невозможно. И в такие моменты я чувствую, что жесток к ней. Но сегодня, когда мы играли вдвоем… в этом чувствуется ещё большая жестокость. Как будто я отказался от неё… — я пристально смотрел в огонь. — Мне пришлось просить служанок потакать ей. Я видел, как они закатывают глаза, когда она проходит мимо. Я сделал им выговор за такое поведение, но, думаю, это только…

В глазах Неттл замелькали злые искорки. Она выпрямилась.

— Меня не волнует, если моя мать не в своем уме! Они обязаны относиться к ней с уважением. Ты не имеешь права потакать им, «терпимо» ухмыляясь! Она — моя мать и твоя жена. Леди Молли!

— Я не уверен, что знаю, как с этим бороться, чтобы не сделать ещё хуже, — признался я ей. — Молли всегда сама заботилась о ведении домашнего хозяйства. Если я вмешаюсь и начну наказывать слуг, она может обидеться, что я попираю её авторитет. Да и что я им скажу? Мы оба знаем, что твоя мама не беременна! Как долго должен я приказывать им поддерживать этот обман? Когда все это закончится? С рождением воображаемого ребёнка?

Неттл побледнела от моих слов. На мгновение её лицо стало белым и пустым, как застывшие склоны горы под снегом. Затем она быстро спрятала его в ладонях. Я смотрел на бледный пробор в её блестящих темных волосах. Она заговорила сквозь пальцы.

— Мы теряем её. Дальше будет только хуже. Мы оба знаем это. Что ты будешь делать, когда она перестанет тебя узнавать? Когда она не сможет больше о себе позаботиться? Что с ней будет?

Она подняла голову. Беззвучные слезы блестели, скатываясь по её щекам.

Я пересек комнату и взял её руку.

— Клянусь тебе, я буду заботиться о ней. Всегда. Я буду любить её. Всегда, — я собрал всю свою волю. — И лично поговорю со слугами. Скажу, что, независимо от того, как долго они работают здесь, если они дорожат своим местом, то должны относиться к леди Молли, как и положено относиться к хозяйке этого дома. Неважно, что они будут думать о её просьбах.

Неттл фыркнула, высвободила свои руки из моих, и потерла лицо тыльной стороной запястья.

— Я знаю, что я уже не ребёнок. Но как только я подумаю, что могу потерять её…

Она не договорила, её голос стих, и она не произнесла того, что мы оба знали. Она по-прежнему оплакивала Баррича, единственного настоящего отца в её жизни. Она не хочет потерять мать, и даже хуже: она боялась момента, когда Молли перестанет её узнавать.

— Я буду заботиться о ней, — снова пообещал я. И о тебе, продумал про себя. Но сомневался, позволит ли она мне это когда-нибудь. — Даже если это означает, что мне придется делать вид, что я верю в её беременность. Хоть я и чувствую себя лжецом. Сегодня… — я запнулся, чувство вины поднялось во мне. — Я вел себя, будто Молли действительно беременна, потакая ей, как капризному ребёнку. Или сумасшедшей.

— Ты был добр к ней, — тихо сказала Неттл. — Я знаю свою мать. Ты не сможешь убедить её отказаться от этого заблуждения. Её разум расстроен. Ты