'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

То же самое пробую и я в ходе своих ежедневных мелких дел в городе. Например, делаю какие-нибудь отрывочные заметки в химчистке: «Душная суетность, владелец либо грек, либо русский — это же не расизм, что я не могу разобрать, кто именно?» или в супермаркете на Кей-стрит: «При каждом ее приходе полки зазывно кичились посулами своей экологичности, но выходила она все с теми же чипсами и лапшой для скороварки». Строча что-нибудь на столике возле кассы, я чувствую себя воплощением меткой наблюдательности, но по возвращении домой не могу найти ни искорки в том, что создала. Все кажется пресным, как меню в диетической столовой.

Нужно двигаться дальше. Писать о вещах, которые белые люди не различают в своей повседневности.

Назавтра в середине дня я еду по зеленой ветке до Чайнатауна, в котором, несмотря на то что в Вашингтоне я живу уже почти пять лет, мне еще ни разу не доводилось быть. В груди слегка щемит (на Reddit пишут, что в Китайском квартале здесь самый высокий уровень преступности в городе), и когда я выхожу из станции метро, от всего этого места действительно веет угрожающей запущенностью. Я иду, засунув руки в карманы, где крепко сжимаю телефон и бумажник. Надо было, наверное, захватить с собой перцовый баллончик.

«А ну перестань быть взвинченной белой фифой, — командую я себе. — Это квартал с обычными людьми, а не зона боевых действий». Я не смогу узнать их историй, если буду вести себя как взбалмошная туристка.

Я прохожу мимо баптистской церкви Голгофы и фотографирую Арку Дружбы, что приветствует меня посреди квартала чудными оттенками бирюзы и золота. Значение символов на средней табличке мне неизвестно; надо будет потом посмотреть.

Хотя в культурном плане Чайнатаун ничего особенного не представляет. Я миную вначале Starbucks, затем Ruby Tuesday, Rita’s и Bed Bath & Beyond. Все эти магазины гордо красуются золотой или красной иероглификой названий, но внутри там такие же товары, что и в любых других местах города. Странно, но и китайцев здесь не так уж много. Где-то я читала, что Китайский квартал с некоторых пор принудительно облагорожен — для меня и в самом деле сюрприз, что он теперь похож на любой другой квартал Вашингтона.

Живот подводит от голода, и я заныриваю в первую попавшуюся забегаловку с названием «Пельмэни у Мэня» (английские буквы едва проглядывают среди китайских иероглифов и вырезок из путеводителей, которыми обклеена витрина). Место кажется слегка запущенным — окна немыты, столы какие-то замызганные. Хотя разве это не признак настоящего китайского ресторана? Помнится, в Twitter писали: если заведение китайской кухни не прилагает никаких усилий к своей эстетике, это значит, что еда здесь потрясная. Или что владельцам на все наплевать.

Я здесь вообще одна. Что не обязательно плохо. Сейчас четыре часа дня — для обеда уже поздно, для ужина рано. Официантка молча ставит передо мной чумазого вида стакан с водой, кладет пластиковое меню и уходит.

Я оглядываюсь по сторонам, чувствуя себя в дурацком положении. Я явно вторглась в час отдыха сотрудников между готовкой и расселась тут, как королева без «ле». А в меню между тем нет ничего, что хотелось бы съесть. Оно сплошь состоит из каких-то суповых клецок с начинками. Что такое клецки для супа, я даже не знаю, но звучит совсем не аппетитно. А из входа на кухню тянет какой-то затхлостью, что тоже аппетита не прибавляет.

— Ну что, выбрали? — снова возникает рядом официантка с ручкой и блокнотом в руках.

— Ой, извините. Да.

Помешкав, я неуверенно указываю на первое, что попадается в меню. Уйти в такой момент уже невежливо.

— Мне, э-э, вот эти со свининой и луком-пореем. Можно?

— Шесть или двенадцать?

— Шесть, пожалуйста.

— Вареные или обжаренные?

— Э-э… Наверное, вареные?

— Угу.

Официантка хватает мое меню и, не говоря больше ни слова, устремляется обратно за кухню.

«Вот сучка», — мысленно прикладываю ее я, но тут вспоминаю, что дурной сервис, согласно тому самому твиту, — один из признаков хорошей китайской кухни. Ладно, посмотрим, каковы эти ваши суповые клецки; смотрите не обманите.

Я пробую сфокусироваться на позитиве. Во-первых, при должном внимании здесь можно найти неплохой материал для нарратива. Ну, скажем, трогательной истории о том, как ресторанчик в Чайнатауне разорился и как раз в этот момент со своей бездушной корпоративной работы увольняется дочь владельца, которая и возрождает семейный бизнес с помощью сообщества, социальных сетей и волшебного говорящего дракона. И даже об этой стервозной официантке можно придумать сочувственную историю, видоизменив ее личность. А может, и нет. Однако чем больше я об этом думаю, тем больше это напоминает сюжеты из «Рататуя» и «Мулан», вместе взятых.

«Перестань смотреть глазами белой», — остерегаю я себя. Невозможно сочинить истории об этих людях, если ты ничего о них не знаешь. Надо как-то разговорить местных. Познакомиться, понять, откуда они родом, вызнать какие-нибудь занимательные подробности, понятные только американцам китайского происхождения.

Кроме меня, здесь находится всего один человек — мужчина средних лет, вытирающий сейчас позади меня столы. Что ж, для затравки он подходит не больше и не меньше, чем любой другой.

Кашлянув, я подзываю его жестом.

— Извините, как вас зовут?

Голос у меня звучит наигранно бодро, а лицу я пытаюсь придать нейтральное или, по крайней мере, не хмурое выражение. В старших классах у нас были курсы журналистских расследований, и некоторые установки я помню: располагай к себе, внимательно слушай и наблюдай, поддерживай прямой зрительный контакт, вопросы задавай четко и ясно. Жаль, что забыла запустить запись на айфоне. Надо бы при разговоре набрасывать цитаты, но вынимать ручку с блокнотом я не рискую: вдруг ненароком вспугну?

— Извините, мэ-эм. — Он кладет тряпку и подходит. — Что-нибудь не так?

— Нет-нет, это я так, просто. Хотелось, э-э, немного поболтать, если у вас есть время.

Я говорю, а сама вздрагиваю. В чем дело? Почему мне так неловко? Да потому, что ощущение как от чего-то неприличного — ну, скажем, подлезать ни с того ни с сего к чужому ребенку. Да ну, смешно. Что может быть плохого в непринужденной беседе?

Этот не то уборщик, не то официант просто стоит, выжидающе глядя на меня, и я выпаливаю:

— Как вам вообще жизнь в Чайнатауне?

— В вашингтонском? — Мужчина пожимает плечами. — Да какой же это Чайнатаун. Скорее его симулякр. А я сам живу в Мэриленде.

Его английский гораздо лучше, чем я ожидала. Акцент сильный, но кто из новоиспеченных носителей языка использует слово «симулякр»? Может, у него и акцент специально для того, чтобы создавать флер экзотики для белой клиентуры? Интересно также, не является ли он