Блокада - Сергей Малицкий

Во внутреннем отсеке вездехода, не считая мест водителя, двух его напарников и места за спиной у водителя, имелась еще дюжина удобных сидений. Без учета Рука, которая (Коркин, кстати, упорно говорил о ящерке «он») явно становилась всеобщей любимицей, Филе предстояло разместить на этих сиденьях семерых, что они прекрасно проделали и без его участия. Мальчишке осталось только раздраженно приглядывать за порядком да прикидывать, какую из корзин достать на ужин и что измыслить на завтрак, потому как готовая еда уже стремительно заканчивалась. Впрочем, подопечных Пустого это нисколько не тревожило или тревожило в последнюю очередь, потому как взгляды всех и каждого то и дело обращались к колышущейся пелене ВТОРОЙ пленки. К тому же Файк своей ехидной усмешкой не Добавил спутникам бодрости, не только сказав, что вторая Пленка самая легкая, но и припомнив пару историй, как тот или иной бедолага где-нибудь в ее толще начинал биться от ужаса и запутывался насмерть. Сборщик, правда, тут же попытался успокоить спутников, объяснив, что наткнуться на кости несчастных невозможно, потому как ветросли тянутся к небу, и кости насмерть запутавшихся бедолаг теперь уже колышутся где-то на уровне облаков, но спокойствия не добился. Тут же Хантик и Сишек заспорили о том, что это за мерзость такая — ветросли, пока не пришли к выводу, что пакость эту вывела сама Морось, а получилась она оттого, что между первой и второй пленкой очень сухо, и эта самая летающая тина сама навострилась тянуться к облакам, вместо того чтобы годами ждать какого-нибудь жиденького дождя. Файк тут же вмешался, сказав, что если до второй пленки и сухо, то дальше так сыро, что сырее не бывает, а потом достал тесак и принялся показывать, как следует рубить ветросли. Вотек, который больше присматривался к лесовикам, чем говорил, пустив в седую бороду усмешку, вовсе призвал ничего попусту не рубить, не ломать и не курочить, а тихо и спокойно раздвигать стебли и протискиваться между ними. Тем более что все были свидетелями, а Коркин так еще и разглядел через бинокль в подробностях, как тот же Горник подошел к зеленой пленке, замотал глаза лошадям каким-то тряпьем, раздвинул стебли и потащил животных за собой в открывшийся в пленке прогал.

Пустой мрачно вышагивал вокруг стоянки, что-то вычисляя, Коркин томился на крыше вездехода, поглядывая на безучастную Ярку, а Филя, обуреваемый хлопотами, прикидывал, что ему делать, если вездеход вовсе откажется заводиться, и что из собранного в дорогу взять с собой, а что оставить в машине.

Наконец, когда солнце скрылось за стеной ветрослей, Пустой полез в кабину, что все сочли командой к отправлению. Коркин нырнул в люк, народ было полез в отсек толпой, но толстяк Рашпик грозно рявкнул, подхватил за талию сидевшую истуканом с куском лепешки Ярку и закинул ее в машину первой. Недотрога упала на сиденье позади тут же одеревеневшего Коркина и замерла.

— Файк, — спросил Пустой, — никогда не поверю, что ты этого не делал. Если ветросль отсечь от корня, что будет?

— Ничего, — задумался сборщик, — Они же все сплетенные друг с другом. Пусть и слоями, но сплетены. Разодрать можно, но вспотеешь. Это ж не шальная тина, которая бултыхается где-то в степи. Да и вся эта зеленка, что небо мутит, чаще всего вот из таких же, подрубленных.

— Файк, — покачал головой Пустой, — я слишком хорошо тебя знаю. Никогда не поверю, что ты не выпутывал с края второй пленки один или два стебля и не пытался на них подняться.

— Пытался, — признался Файк. — Только не вышло ничего. Не тянут два стебля веса человека.

— Я пытался, — закряхтел Хантик, — Лет так с пятнадцать назад. Мы с ткачом тогда ходили за вторую пленку. Грибы там уж больно хороши раньше были. А ветросль пореже росла. Ну и… забавлялись. Выпутывали стебли и пробовали подняться по ним. На восьмом стебле начинает вес человека держать. Я тогда целый пучок вытянул, думал, залезу на три-четыре локтя, а этот ткач, чтоб ему подпрыгнуть за пологом, рубанул по корням. Меня и потащило. Считай, с высоты твоей мастерской сверзился. Вот тогда колено и повредил. Меня потом этот шутник на себе до самой Гнилушки тащил.

— Значит, десять стеблей поднимают вес человека, — задумался Пустой. — Ширина пленки — пятьдесят шагов. Стебли растут плотно, на ладони — как раз десять стеблей будет. Ширина вездехода — больше семи локтей. Получается, на каждый шаг при этой ширине будем подминать под тысячу стеблей. Если так, то три шага — и вездеход потащит кверху.

— Вряд ли, — усомнился Хантик, — Если и поднимет на два-три роста, все одно соскользнем, свалимся.

— И ты думаешь, что нам это принесет пользу? — спросил Пустой. — Но вырубать просеку… Как быстро она затянется?

— Неделя пройдет, — прикинул Файк, — Все равно вырубать придется, по-другому никак. Боишься, что орда через Нашу просеку двинется?

— Боюсь, — кивнул Пустой.

— Рубить надо, — кивнул Хантик, — Но ветросли плохо рубятся, до темноты провозиться придется. Если, конечно, сразу сейчас не начнем, да по всей ширине, человек пять с рубилами…

— Это тебе не сено косить, — запыхтел Рашпик, — Хочешь, чтобы мы головы друг другу по отрубали? Рубить-то надо у корня, да над головой, отрубленное-то не улетает, сплетены они. Когда сборщик с узкой тележкой идет, которую между стеблями не протащить, и рубит от земли и в пояс, и то с утра начинает и к вечеру заканчивает. А ты сказал. Ночевать тут надо, а утром врубаться.

— А орда как раз теперь проходит первую пленку, — прищурился Пустой, — Ветросли ведь не горят?

— Нет, — мотнул головой Файк, — Давно бы тут все пожгли. Истлевают, правда, если жечь что-нибудь под ними, так тут и жечь нечего. Пробовали как-то масло лить и жечь, но иглы грунт рыхлят, все масло в почву уходит, не получится.

— Ладно, — кивнул Пустой и стронул вездеход с места. — Сейчас посмотрим, что можно придумать.

Он подогнал машину почти к самой стене. Филя затаив дыхание вглядывался в колышущуюся перед ним серо-зеленую массу, а Пустой выдернул из-за пояса дробовик и открыл дверь.

— Филя, за руль, двери закрыть. Рашпик, не своди глаз с заднего стекла. Я на разведку. Вернусь минут через пятнадцать. Ждать.

Спрыгнул на каменистый грунт, на котором даже колеса вездехода следа не оставляли, подошел к пленке, раздвинул крайние стебли и протиснулся между ними. Ну точно как Горник, разве только без лошадей пошел, да и то сказать — Горника весь поселок за старожила Мороси числил, а Пустой-то первый раз за ограду шагнул.

За полосой стеблей что-то вспыхнуло, или Филе показалось, он не понял. Мальчишка выпучил глаза, наклонился вперед, но так ничего больше и не разглядел.

— А этот ваш Пустой… — подал голос Вотек, — Он случайно не колдун?

— Нет вроде, — выпятил нижнюю губу Хантик, — Не замечал я никогда, чтобы он колдовал. Но ему его беспамятство — как нож в сердце. Иногда по часу высиживает, пальцы сомкнет и морщится, что-то вспомнить пытается. И пальцы иногда прикусывает, словно они не чувствуют ничего.

— Может, он на ту сторону пошел? — предположил Сишек. — С той стороны растопка какая есть, чтобы просеку выжечь?

— Сыро там, — пожал плечами Файк. — И так-то сыро, а если к югу брать, так и вообще болотина. Можно чего-то найти, но далеко отходить придется, да и небезопасно между пленками в одиночку.

— А у него дробовик! — не согласился Рашпик.

— Какой у него дробовик? — поморщился Файк, — Не знаю уж, под какой патрон, но на вид игрушка-безделушка — вся польза, что блестит как новенький. Филя, что делать будем, если он не вернется через пятнадцать минут?

— Ждать будем, — решительно ответил Филя, запнулся и продолжил: — Через полчаса не появится — пойду я. Старшим останется Коркин.

— Коркин, — проскрипел Хантик, — я всегда говорил, что, если долго валять хорошие валенки, рано или поздно доваляешься до вожака. Ты — живой пример. Может, тебе за шапки взяться?

Филя повернулся к Коркину. Скорняк сидел неподвижно, расправив плечи и уставившись в стекло, но все его мысли были за спиной. Ярка-недотрога уткнулась носом в плечо скорняка и закрыла глаза, словно боялась что-то спугнуть, как боялся того же самого и Коркин.

— Давно живу, — вдруг проговорил Вотек, — Когда ты, к примеру, Хантик, сопливым мальчишкой первый раз за первую пленку выбрался, я уже тогда старым был. И вот что я скажу: как бы плохо ни было, как бы тошно ни казалось, может быть еще хуже.

— Пустой! — обрадовался Файк.

Механик раздвинул стебли ветрослей и замахал руками. Филя завел вездеход, плавно подал его вперед, вильнул чуть правее, как показывал Пустой, и стал медленно править его на стену. Стебли ветрослей натянулись, дрогнули и стали укладываться под днище и колеса вездехода, шурша по стеклу и позвякивая стальными иглами о серые обводы корпуса. По сторонам просеки, которую Пустой только что создал каким-то непостижимым образом, стебли оказались черны от копоти, а та прослойка, которую он оставил с внешнего края, теперь шуршала по днищу и по крыше вездехода. Через полсотни шагов пленка закончилась, но Филя продолжал подавать вперед, пока Пустой не махнул рукой. Он запрыгнул в кабину, сел за руль, резко сдал назад и вывернул в сторону. Лента ветрослей медленно поползла обратно.