Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

У Лефтрина не было выбора, кроме как вернуться в Кассарик, чтобы пополнить их запасы. Не он оставил её; это она решила остаться здесь, потому что думала, что вести записи о нетронутом городе Элдерлингов, важнее, чем остаться рядом с Лефтрином. Это был её выбор. Лефтрин уважал её. И теперь она винит его за это? Он любил её. Разве этого не должно быть достаточно?

Секунду она колебалась, принимая эту мысль. Её любил мужчина: что ещё нужно женщине от жизни? Потом сжала зубы, как будто собиралась сорвать повязку с полузажившей раны.

Нет. Этого не достаточно. Не для неё.

Пришло время перестать притворяться, покончить с этой жизнью. Перестать говорить себе, что если и когда Лефтрин вернется и скажет, что любит её, то все наладится. Что в ней он мог любить? Когда все маски сорваны, что в ней было настоящего и достойного его любви? Какой человек станет цепляться за надежду, что кто-то другой придет, дабы придать смысл его жизни? Что она за ничтожество, если нуждается в ком-то, чтобы оправдать собственное существование?

Свитки и наброски, бумаги и пергаменты лежали ровными стопками как она их оставила. Все её исследования и записи сложены возле камина. Порыв сжечь их прошел. Прошлой ночью, в приступе отчаяния и непроглядной темноты, у неё не хватило сил даже на то, чтобы предать бумаги огню.

Теперь, в холодном дневном свете, вчерашний порыв предстал перед ней как глупая суета, детская истерика вроде «Это все из-за вас!» Что ей сделал Рапскаль и другие хранители? Ничего, они просто заставили её посмотреть в глаза правде о её жизни. Если бы она сожгла свои труды, это бы не доказало ничего, кроме того, что она хотела всем насолить. Её губы задрожали и растянулись в странной улыбке. О, это желание заставить их всех страдать никуда не делось! Но ничего не выйдет. Они не поймут, что она разрушила. Кроме того, пришлось бы просить уголь у одного из хранителей. Нет. Пусть все остается как есть. Пусть считают её памятником самой себя: женщиной, состоящей из бумаг, чернил и притворства.

Завернувшись в свою старую одежду, она распахнула дверь и вышла навстречу промозглому, холодному дню. Ветер ударил ей в лицо. Отвращение и ненависть к себе росли в ней как прилив. Луг перед ней заканчивался холодной серой и безжалостной рекой. Однажды она упала в эту реку и чуть было не утонула. Она обдумала эту мысль. Все произойдет быстро. Холодно и неприятно, но быстро. Она произнесла вслух слова, которые преследовали её во сне всю ночь: «Пришло время покончить с этой жизнью». Она подняла лицо. Ветер гнал по далекому синему небу тяжелые облака.

Ты покончишь с собой? Из-за этого? Потому что Рапскаль сказал тебе то, что ты и так знала? Прикосновение Синтары к её разуму выражало холодное удивление. Размышления драконицы были отдаленными и безучастными. Я припоминаю, что мои предки сталкивались с подобным, когда люди намеренно решали оборвать свою жизнь, которая и без того настолько коротка, что не имеет никакого значения. Как у мошек, летящих на огонь. Они бросались в реку или вешались на мостах. Итак, река? Так ты это сделаешь?

Синтара не прикасалась к её сознанию неделями. То, что она вернулась теперь с таким холодным любопытством, вызвало у Элис приступ гнева. Она всмотрелась в небо. Вот она. Тусклая голубая вспышка на фоне далеких облаков.

В мгновение ока её отчаяние превратилось в возмущение, и она заговорила вслух, давая выход своему негодованию. «Я сказала покончить с этой жизнью, а не с МОЕЙ жизнью». Она видела, как драконица сложила крылья и скользнула с неба вниз к холмам. Мысль укоренилась и разрослась в ней. «Убить себя? В отчаянии от того, сколько времени я потеряла зря, обманывая себя? И что бы это дало, кроме того, что доказало бы, что в конце концов меня победила собственная глупость? Нет. Я не заканчиваю свою жизнь, а беру её в свои руки и начинаю жить».

Продолжительное время она не ощущала присутствия Синтары. Возможно, драконицы обнаружила добычу и потеряла всякий интерес к этой женщине, живущей не дольше мошки, и которая не могла убить для неё даже кролика. Вдруг, без всякого предупреждения, мысли драконицы снова загремели у неё в голове.

Форма твоих мыслей изменилась. Думаю, ты наконец становишься собой.

Она видела, как драконица внезапно плотно прижала крылья к своему телу и нырнула вниз на жертву. Внезапное исчезновения драконьего прикосновения к сознанию Элис было похоже на порыв ветра, ударивший по ушам. Ошеломленная, она осталась в одиночестве.

Становишься собой? Изменилась форма мыслей? Она вскоре решила, что Синтара снова пыталась управлять ею при помощи своей таинственной, сбивающей с толку манеры разговаривать. Ну, и с этим тоже она покончила! Больше она не поддастся с готовностью драконьим чарам. Пришло время с этим покончить, да и со всем остальным. Она отвернулась и зашла обратно в хижину. Пришло время перестать демонстрировать, словно ребёнок, свои задетые чувства. Двигаясь с яростной целеустремленностью, которая, как ей казалось, ушла вместе с её молодостью, она смахнула бумаги в сундук и решительно захлопнула крышку. Жалкая, она так долго ютилась в этом маленьком пространстве, но не сделала ничего, чтобы привести его в более пригодное для жилья состояние. Ждала ли она, что Лефтрин вернется и вместе с ним вернется уют его каюты? Прискорбно. Она не проведет больше и часа в этой изоляции.

Она надела всю заношенную одежду, какая у неё была. Вновь оказавшись на улице, она подняла глаза на поросшие лесом холмы за пестрой деревушкой. В этом мире она теперь жила, и, возможно, будет жить всегда. Пора подчинить его себе. Не замечая дождь со снегом, она направилась вверх по холмам, следуя по протоптанной хранителями тропинке, которая извивалась вдоль нескольких других заселенных домов, прежде чем достигнуть опушки дремлющего леса. Она могла измениться. Она не связана прошлым. Она могла стать не просто порождением того, что другие сделали с ней. Ещё не поздно.

Дойдя до развилки, она выбрала тропинку, идущую вверх и направо, рассудив, что тропинки, идущие вниз и налево приведут её к дому. Не обращая внимания на боль в ногах и спине, она заставляла работать мышцы, бездействовавшие неделями. От ходьбы она разгорячилась и даже расстегнула плащ и развязала шарф. Она рассматривала лес так же, как когда-то изучала Кельсингру, отмечая растения, которые знала, и те, что были ей не знакомы. Стоило