Солдаты Омеги (сборник) - Виктор Глумов

— Як звуть-то тэбэ, хлопэць? — спросил одноглазый. — Мэнэ Ломакою кличуть.

— Кир, мое имя — Кир.

В хижине храпели в два голоса. Отличный расклад, вот и команда! Осталось завоевать их доверие.

Мутант толкнул в бок и протянул свою миску:

— Поеф-фь, ты голодный.

Вздрогнув, Кир вскочил, выбил из лап мутанта миску и крикнул:

— Не трогай меня, ты, образина!

Куски мяса покатились по земле. Мутант укоризненно вздохнул, собрал еду и поковылял к ведру с водой. Горбоносый спикировал падальщиком, отвесил Киру оплеуху и проскрежетал:

— Слышь, сосунок, в моей команде если и есть кто лишний, то это ты. Понял?

Кир сжал кулаки. Броситься, ударить, смять! Да как они смеют на него, будущего офицера Омеги, поднимать свои грязные лапы?! Пришлось наступить на горло гордости, он смолчал.

— Не надо битьф-фь, — поговорил мутант, отмывая мясо. — Он глупый. Молодой. — Помолчал немного и продолжил: — Это его дом, ваф-ф дом. Мы здеф-фь чуф-фые. Орв чуф-фой.

Защитничек нашелся! Кир сжал челюсти. Он решил пристрелить мутанта за пережитое унижение — узнает тогда, кто глупый. И носатого этого пристрелить. Нет, не пристрелить — привязать к колючему кусту и бросить на растерзание волкам. Представив, как мутафаги терзают обидчика, Кир утешился. Остальные, ладно, пусть живут.

День прошел более-менее спокойно, а вечером опять нахлынул страх. Казалось, что кто-то ковыряется в мыслях грязными пальцами, перебирает их, рассматривает. Проснулись седобородые храпуны, похожие, как братья, налетели на еду. Кир тоже не удержался. Никогда бы не поверил, что жилистая волчатина бывает такой вкусной. С голодухи, наверное.

Раньше Кир не испытывал такого отвращения к диким. Да и кто мог подумать, что его, человека, поставят на одну ступень с мутантом?!

«Убей, — нашептывал кто-то на ухо. — Он не должен жить. Скверна. Тварь. Убей!»

«Потерплю, — мысленно возразил Кир сам себе. — Потом прикончу».

«Тряпка, унижайся! Тут другого «мяса» полно, более сговорчивого. Они тебя оскорбили, убей!»

Чтобы не поддаться искушению, Кир забился в хижину. Медленно темнело. От костра доносился смех. Рука тянулась к пистолету. Надо что-то делать. Надо как-то убедить их в собственной значимости. Накатила паника, Кир вскочил, бросился к костру и заговорил. Точнее, заговорило его тело — он готов был ладонями зажимать рот, но руки не слушались. Словно он марионетка и им управляет кукольник, дергая за веревочки.

— Вы думаете, я обычный молокосос? — говорило тело. — Да знаете, да знаете, кто я? Я — офицер Омеги! Вы все должны мне ботинки целовать! Я выполняю важное задание. Если вы подчинитесь мне, будете свободны. Все, кроме тебя, тварь, — рука указала на мутанта.

Лица, озаренные бликами костра, вытянулись.

«Что я говорю?!» — с ужасом подумал Кир, но чужие слова… нет, не чужие — собственные мысли все лились и лились. Когда они наконец иссякли, он закрыл-таки рот и попятился. Дикие встали как по команде — все, кроме мутанта, — одновременно потянулись к пистолетам. У кого пистолета не было, тот ощупывал пояс. Мутант собрал кожу на лбу гармошкой, ухватил горбоносого за рукав:

— Вы ф-фто? Прекратите! Нельф-фя!

Никто не обращал на него внимания, Кир пятился, пока не уперся в стену. На него были направлены три ствола, и кто-то подсказывал, что в магазинах не холостые патроны.

Высший окинул Полигон взором ласковым, как у матери, склонившейся над колыбелью. Здесь и сейчас творилось будущее, прорастало сквозь сухую почву настоящего, тянулось к небу, солнцу, всеведенью Высшего. Прекрасно. Гармонии — вот чего не хватает в мире. Суетятся люди, без цели и системы бродят волки, кочуют мутанты, попадаются и любопытные, но всё — не то. Беготня по кругу: жертва спасается от хищника, хищник — от человека, человек в свою очередь может стать жертвой…

А ведь есть выход — просто взлети. Воспари над Пустошью. Стань ее повелителем.

Вслед за Высшим ликовали Низшие, все пятеро. Льнули к объединяющему их существу. Миг — и Высший открылся полностью, сливаясь с Низшими до полного взаиморастворения. Их чувства стали общими, их знания стали цельными. Высший слегка отстранился, огораживая свою личность — не все доступно пониманию Низших, некоторые откровения могут разрушить их благостность.

Перебрал мысли Низших, как драгоценные камни. А это что? Осколок черноты засел в сознании Низшего, занимающегося курсантами.

Творческая работа, ювелирная. Что же не дает Низшему покоя? Высший сосредоточил на черноте свое внимание, отодвинув прочих Низших. Они обиженно застонали, и Высший напомнил: сейчас я вернусь к вам, я всегда с вами, мы — целое.

А вот и курсант. Высший не помнил его имени, поэтому коснулся сознания мальчишки, считывая необходимое: Кир. Верный слуга хаоса — самодовольный, суетливый, источник плохих мыслей, непослушания, стихийный разрушитель гармонии. Высший раньше избегал давать оценки. Что есть добро и что есть зло, когда ты не совершенен? Но сейчас, обретя целостность, Высший сам был мерилом добра и зла.

Мальчишка же — тупая, ограниченная тварь. Не задумываясь ни на минуту, он делал мир хуже. Ай-яй-яй. Высший упрекнул себя за нерасторопность: присмотрись он к Киру на несколько сезонов раньше, мальчика можно было бы исправить. Высший скорбел об упущенной возможности, и вместе с ним скорбели Низшие, умываясь слезами печали. Высший взял мальчика за подбородок и заглянул в глаза. Вдруг там, на дне его души, спит праведность?

Нет, конечно. Оболочка, наполненная гнусностью: ненависть, зло, подавленная страсть к разрушению. Высший в печали отвернулся от него. И дал приказ Низшему: убери это, он не достоин жизни. Наша вина, наша боль, но мир без мальчика станет лучше, ибо зло малое вырастет в великое зло. Убери.

Мальчишка как раз сидел у костра и ненавидел мутанта. Отступая, Высший коснулся сознания мутанта: да, этот хорош. Недостаточно хорош, чтобы стать Низшим, но достоин жизни. Как жаль, что мальчик этого не понимает…

Ужас мальчика, разумом которого завладел Низший, заставил Высшего уйти.

Да, он был велик, но, как все поистине великие, обладал отзывчивым сердцем и не мог видеть чужих страданий.

Голова Кира отказывалась соображать. Вот они, стволы, прямо в лицо нацелены, самое время броситься на диких, отобрать оружие и перебить всех к мутантам! Он сильнее всех этих задохликов вместе взятых!

Но мысли текли вяло, и тело будто ослабело, хотя где-то на задворках сознания билась, запертая в невидимую клетку, паника.

Палец на спусковом крючке. Узловатый палец с обгрызенным ногтем…

Ну что же ты медлишь, носатый? Кончай меня!

На виске блестит капля пота. Чуть в стороне — мутант. Взгляд остекленел, крылья носа трепещут, по подбородку стекает кровь…

— Не ф-фметь! — взревел Орв и бросился на главаря, отвел ствол в сторону — грянул выстрел. Одновременно в голове Кира словно лопнула плотина — хлынули мысли, он поднырнул под седого бородача, ударил наугад, отобрал обрез и откатился за разваленную стену.

— Орв! — проскрипел горбоносый главарь. — Ты что, рехнулся? Это же… это ж отрыжка! Он должен сдохнуть!

— Да я его… да я… — хрипел кто-то еще.

Что говорил Орв, Кир не слышал — пригнувшись, потрусил прочь, пока разъяренные дикие не снарядили погоню. Мало ли что творится в их немытых головах.

Отбежав на безопасное расстояние, он повалился на спину, отдышался, осмотрел добытое оружие: самопал. Две примотанные друг к другу трубы. И патроны… патроны тоже самодельные. Две штуки.

Глава 14

Пир во время чумы

Вообще кактусовку гонят не из мамми, а из других видов кактусов, главное, чтобы листья были сочные и сладковатые… Если совсем честно — из чего только ее не гонят, одно название и остается, не именовать же напиток «гниловкой». Лекс помнил это еще с детства, на Пустоши пили всё и все, сам он присутствовал на попойках, когда совсем маленький был, — мамка с собой таскала. Да и ее кавалеры выпивку постоянно с собой приносили.

Но в эту кактусовку точно добавили-таки если не мамми, то другую дурь. Лексу щедро плеснули в мятую жестяную кружку, и он настороженно принюхивался. Мутно-белая жидкость совершенно несъедобно отдавала кислятиной и жженой резиной.

На площади суетились, накрывали «поляну». Сдвинули собранные из железяк столы, и на них дерганые, истощенные девушки и женщины расставляли плошки. Вместо скамеек и стульев прямо на голом камне постелили шкуры. Мужики переговаривались, таскали хворост и складывали по правую сторону ручья, подальше от столов. Наконец разожгли костер, развесили факелы на стенах, во дворе посветлело. На стене двигались черные тени, и казалось, что людей вдвое больше. В плошках было мясо, рыба, ягоды-«глаза», какое-то варево, тушево. Еда не пахла — смердела, выглядела убого. Местные не утруждали себя сельским хозяйством и не выращивали злаки. Лекс заглянул в ближайшую кривобокую миску и отшатнулся — осклизлые коричневые комки…