Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

так, словно сами были художниками, однако не создавали ничего, кроме шума и суеты. Птичьи Гнезда прослыли шальным местечком. Жилье стало куда дороже, чем мог позволить себе отец Тимары. Толстосумы, построившие себе здесь домики для отдыха, потребовали, чтобы подвесные дорожки стали надежнее, а пешеходные пути на ветвях — шире; соответственно, росли и налоги. На ближайших деревьях появились магазины и кафе. Художники, укрепившие свое положение, радовались переменам. Они становились богатыми и известными.

— Арендная плата выросла, и мы уехали. Нам не по карману были такие налоги, не говоря уж о том, чтобы есть в кафе. Пришлось продать все поделки, которые отец получил в обмен на продукты, и на вырученные деньги переехать ещё выше, — Тимара взглянула вверх. Там, в маленьких домиках, мерцали желтые огоньки. — Думаю, в следующий раз, когда нам придется перебираться на новое место, нас занесет на Вершины. Там днем всегда светло, но я слышала, что дома почти постоянно раскачиваются на ветру.

— Наверное, мне бы тоже не понравилась такая качка, — согласился Татс.

— Ну да. А вот здесь, в Сверчковых Домиках, мне нравится. Сверху льется достаточно дождевой воды, и не надо её носить откуда-нибудь или платить водоносам. Когда мы только сюда перебрались, мать сплела купальный гамак, и летом, когда вода нагревается сама по себе, в нем очень здорово купаться. По краям ветвей растет мох, и иногда можно увидеть маленькую лягушку, бабочку или ящерку, которая греется на солнце. А если влезть немного повыше, найдешь цветы — они тянутся к солнцу. Я их приношу, а мать продает на рынках ниже по стволу, где редко видят цветы с Вершин.

Как будто в ответ на упоминание о матери, её резкий сердитый голос снова нарушил тишину:

— Тимара! Домой сию же минуту! Спускайся!

Тимара встала. В голосе матери помимо обычного раздражения звучало что-то ещё. Нотка страха или угрозы, от которой девушку пробрал озноб.

— Подожди немного, — сказал Татс и начал отцепляться от ветки.

— Тимара!

— Мне надо идти! — воскликнула девушка и, сделав два быстрых шага, оказалась рядом с Татсом.

Тимара услышала, как у парня перехватило дыхание, когда она, положив руки ему на плечи, легко перескочила через него, опустилась на все ещё раскачивавшуюся ветку и добежала по ней до ствола. Девушке вспомнились слова, некогда сказанные отцом: «Ты создана для жизни в кронах, Тимара. И не стыдись этого!» И впервые она ощутила странную гордость. Татс потрясен её ловкостью. Его плечи были теплыми, когда она коснулась их.

— Я увижу тебя завтра? — крикнул он ей вслед.

— Наверное! — отозвалась она. — Когда я закончу с делами.

Тимара быстро спустилась по стволу, не воспользовавшись страховочным канатом и зарубками для ног, — она просто вонзала в кору когти. Добравшись до двух горизонтальных ветвей, на которых висел её дом, она скользнула вдоль них и нырнула вниз, в окно своей спальной каморки, упав прямо на толстый матрац, набитый листьями, — он занимал весь пол помещения. Миг спустя девушка уже была в общей комнате.

— Я дома, — объявила она, переводя дыхание.

Мать сидела посреди комнаты, скрестив ноги.

— Чего ты добивалась? — сердито спросила она. — Хотела мне отомстить? При том, что твой отец, считай, запретил мне рассказывать о предложении! Ты хочешь опозорить всю семью? Что о нас люди подумают? Что они подумают обо мне? Ты будешь рада, если нас совсем выживут из Трехога?

В кроне возле Вершин растет цветок под названием стрелоцвет. Он красив и ароматен, но стоит чуть прикоснуться к стеблю, и он выбрасывает крошечные шипы, больно ранящие дерзкую руку.

Вопросы матери жалили Тимару, словно тысяча таких шипов, каждый из них вонзался в душу, полностью обессиливая. Когда мать, выдохнувшись, умолкла, грудь её тяжело вздымалась, а щеки порозовели.

— Я не сделала ничего плохого! Ничего такого, что может опозорить меня или нашу семью!

Тимара была так потрясена, что с трудом подбирала слова. Но такой ответ лишь ещё больше разозлил мать. Её глаза выкатились, словно готовые вот-вот вывалиться из орбит.

— Что?! Ты смеешь лгать мне? Бесстыдница! Бесстыдница! Я видела тебя, Тимара! Все видели, как ты сидела там, на виду, любезничая с этим парнем. А ведь ты знаешь, что это не для тебя! Как ты могла позволить ему позвать тебя на свидание! Как ты могла остаться с ним наедине!

Тимара отчаянно пыталась понять, что так взбесило мать.

— Татс? Ты имеешь в виду Татса? Он иногда помогает папе на рынке. Ты же его видела, ты его знаешь!

— Вот уж точно, знаю! С татуировкой на всю морду, как у преступника, и все знают, что он сын воровки и убийцы! Плохо уже то, что такая, как ты, позволила мужчине пригласить тебя на свидание. Но ты ещё выбрала подонка из подонков!

— Мама! Я… Он всего лишь мальчишка, который иногда помогает отцу на стволовом рынке! Он мне просто друг, вот и все. Я знаю, что никогда не смогу… что никто не станет за мной ухаживать. Да и кто захочет? Ты ведешь себя нечестно и глупо. Взгляни на меня. Ты действительно думаешь, что Татс позвал меня на свидание?

— А почему нет? Кто ещё согласится встречаться с ним? А он, наверное, думает, что ничего получше тебе не светит, поэтому ты согласишься на удовольствие от любого, кто бы его тебе ни предложил! Ты знаешь, что с нами сделают соседи, если ты забеременеешь? Ты знаешь, к чему приговорит нас всех Совет? Да, я пыталась с самого начала предупредить твоего отца, что до этого дойдет! Я его спрашивала: что у неё тогда будет за жизнь? А он отвечал: «Нет-нет, я за ней присмотрю, я не дам ей забеременеть. Я не дам ей опозорить нас». Ну и где он теперь? Отверг предложение для тебя, даже не выслушав его, и ушел, оставив меня присматривать за тобой, а ты удрала красоваться и позориться перед всеми!

— Мама, я не сделала ничего плохого. Ничего. Мы просто сидели и разговаривали, вот и все. Татс не ухаживает за мной. Ты же сама сказала, что мы были у всех на виду, просто сидели и болтали. Татс вообще обо мне в этом смысле не думает. И никто не думает.

Сначала Тимара говорила негромко и спокойно, но на последних словах у неё так сжало горло, что она едва смогла выдавить их пронзительным шепотом. Слезы, почти непривычные ей и болезненно жгучие, собрались в уголках глаз и обожгли чешуйчатые краешки век. Она сердито смахнула их. Вдруг ей стало невыносимо находиться в