Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Едва сдержав рыдание, он с трудом встал и сделал несколько медленных шагов. Затем повернулся ко мне, и в его глазах сверкнули слезы. — Но… я здесь слеп. Я никогда не видел такого варианта будущего. Всегда, в каждом видении, если мы побеждали, ценой победы была моя смерть. Я всякий раз умирал.

Он склонил голову и спросил: — Я ведь умер?

— Умер, — спокойно подтвердил я, но мне не удалось сдержать улыбку. — Но я ведь говорил тебе в Баккипе: я Изменяющий. Я могу изменить будущее.

Он стоял совершенно неподвижно, а потом на его лице появилось понимание — нечто похожее происходило с каменным драконом, когда тот пробудился. Жизнь наполняла Шута. Он задрожал, и на сей раз я без колебаний протянул руку и помог ему сесть. — Остальное, — потребовал он. — Расскажи мне остальное.

И я рассказывал. Мы ели сливы, пили чай, а потом принялись за вареного кролика. Я поведал ему все, что знал о Черном Человеке, и Шут слушал меня, вытаращив от удивления глаза. Потом я стал говорить о том, как искал его тело и где я его нашел. Он отвернулся от меня, и я ощутил, как слабеет наша связь, словно он хотел спрятаться от меня. Тем не менее я не стал скрывать подробности своей встречи с Бледной Женщиной. Он растирал руки, а когда я закончил, спросил:

— Значит, она жива? Она не умерла? — Его голос дрожал.

— Я не стал её убивать, — признался я.

— Почему? — хрипло спросил он, подавшись вперед. — Почему ты её не убил, Фитц? Почему?

Его реакция поразила меня, и я почувствовал себя полнейшим глупцом, когда попытался оправдаться. — Не знаю. Возможно, мне показалось, что она хочет именно такого исхода. — Я сам понимал, как неубедительно звучат мои слова, но продолжал: — Сначала Черный Человек, а потом и Бледная Женщина сказали, что я Изменяющий для этого времени. А я не хотел менять то, что сделал ты.

Наступило долгое молчание. Шут раскачивался из стороны в сторону и хрипло дышал через рот. Потом он немного успокоился или окончательно ушел в себя. С усилием, которое он постарался скрыть, Шут сказал:. — Уверен, что ты сделал все правильно, Фитц. Я не в обиде на тебя.

Возможно, он действительно так думал, но сейчас нам обоим было трудно в это поверить. Радость от нашей победы омрачилась, а между нами пролегла едва заметная тень. Тем не менее я продолжал рассказывать, как мы попали сюда через Скилл — колонну, расположенную в ледяном дворце, и он замер.

— Я этого никогда не видел, — с удивлением признался он. — Даже не догадывался о таком варианте развития событий.

Я довольно быстро закончил. Когда я поведал ему о своем поразительном открытии — я был потрясен, узнав, что Петушиная корона оказалась не могущественным талисманом, а пятью поэтами, запечатленными на века, — он лишь повел плечом, словно просил извинения за желание владеть таким легкомысленным предметом.

— Я хотел корону не для себя, — спокойно сказал он. Я молчал, дожидаясь, когда Шут объяснит мне, что он имел в виду. Но он молчал, и я не стал ничего спрашивать. Даже после того, как мой рассказ закончился и стало ясно, какую полную победу мы одержали, Шут молчал. Казалось, я поведал ему о событиях, происшедших много лет назад, а не вчера. Создавалось впечатление, что победа была неизбежной, а не добыта в жестокой борьбе.

К нам на цыпочках подобрался вечер. Шут не пытался рассказать мне о том, что происходило с ним. Впрочем, наступившее молчание уже само по себе говорило о многом. Он пережил ужасное унижение и не мог понять, как кому-то удалось так растоптать его достоинство. Я его прекрасно понимал, но не мог ничего ему сказать.

Наше молчание слишком затянулось. Короткие фразы, которыми мы обменивались, когда я говорил, что отойду за хворостом, или его замечание о том, что стрекот насекомых куда приятнее тишины, царившей на леднике, напоминали отдельные пузыри, дрейфующие на поверхности разделявшей нас тишины.

Наконец он сказал, что идет спать. Шут вошел в палатку, а я занялся обычной вечерней работой, без которой невозможна жизнь в лагере, — слегка притушил костер, чтобы угли не погасли к утру, и убрал накопившийся мусор. Только приблизившись к шатру, я увидел, что мой плащ аккуратно сложен рядом с входом. Я взял плащ и расположился на ночлег возле костра. Шут хотел побыть один, и я прекрасно его понимал. И все же мне было больно, поскольку он ещё не до конца исцелился.

Я успел крепко заснуть, когда из шатра донеслись первые крики. Я сел, сердце отчаянно колотилось в груди, рука метнулась к лежащему рядом мечу. Но прежде чем я успел вытащить его из ножен, из шатра выскочил Шут с широко раскрытыми глазами и всклокоченными волосами. Он был охвачен паникой, его трясло, широко раскрытый рот мучительно хватал воздух.

— В чем дело? — резко спросил я, и он отпрянул от меня.

Затем Шут пришел в себя и узнал мою тень возле тлеющего костра. — Ничего, просто дурной сон. — Он обхватил себя руками и наклонился вперед, раскачиваясь из стороны в сторону, словно мучительная боль раздирала его внутренности. Через несколько мгновений он признался: — Мне приснилось, что она пришла сквозь Скилл — колонну. Я проснулся, и мне показалось, что она стоит возле меня в шатре.

— Не думаю, что она знает, что такое Скилл — колонна и как ею пользоваться, — заметил я.

Потом я сообразил, какими неубедительными кажутся мои слова, и пожалел, что они сорвались с моих губ.

Он ничего не ответил. Продолжая дрожать, Шут подошел ко мне и остановился возле костра. Я молча подбросил в тлеющий огонь хворост. Шут постоял немного, а потом с тоской сказал:

— Сегодня я не могу вернуться туда. Не могу.

Я ничего не ответил, только молча расправил на земле свой плащ. Он осторожно, словно кошка, приблизился к нему, медленно опустился на колени и улегся на плащ между мной и костром. Я тихо лежал рядом, дожидаясь, когда он успокоится. Дерево уютно потрескивало в огне, и мои глаза невольно стали закрываться. Я уже засыпал, когда Шут негромко заговорил:

— Ты смог это пережить? Тебе удалось? — спросил он меня, словно хотел узнать, что ждёт его в будущем и наступит ли такой момент, когда его жизнь не будет омрачена тяжелой тенью.

И я произнес самые трудные правдивые слова в своей жизни: —