Вся Урсула Ле Гуин в одном томе - Урсула К. Ле Гуин

много времени проводила на крыше или на верхней площадке сторожевой башни, наблюдая за тем, что творится за городской стеной. К тому же там я спасалась от излишнего любопытства и назойливости одних и злонамеренности других. Вер или еще кто-то из охранников всегда стоял на страже у подножия лестницы, ведущей на крышу или на сторожевую башню. Особенно я любила площадку над юго-восточным углом нашего дома. Это было, наверное, самое высокое место в городе; оттуда было видно ристалище, долины, пастбища и рощи чуть ли не до дома Тирра, а также — голубые вершины гор на востоке, а на западе — синюю ленту Лентула, извивавшегося среди болот и прибрежных дюн. Я брала прялку, шерсть, и мы с Маруной или еще с кем-то из моих девушек поднимались на крышу и натягивали полог, прикрывавший нас от знойного летнего солнца. Порой и кое-кто из других служанок спрашивал, нельзя ли им тоже туда подняться; они приносили с собой работу или своего малыша, и тогда казалось, что все у нас в доме идет как прежде. Надо сказать, эти женщины поступали весьма смело, по сути дела проявляя неповиновение моей матери, а она была их полноправной хозяйкой. Некоторые из них с тревогой рассказывали мне, как странно она себя ведет. Каждый день Амата приказывала тщательно убрать пиршественный зал, приготовить его к приему гостей и зарезать животных на мясо, чтобы Турн со своими друзьями и союзниками могли всласть попировать, когда придут в наш дом. Однако и Турн, и другие вожди были слишком заняты: они по всему Лацию собирали войско. Да и потом, каким бы самоуверенным ни был Турн, он все же наверняка остерегся бы есть за царским столом без приглашения самого царя. Он, правда, присылал с гонцами всевозможные отговорки и извинения, и Амата каждый раз говорила: «Ничего, он непременно придет завтра. Мы должны быть к этому готовы». Так что наши слуги, даже уборщики мусора и мальчишки на конюшне, почти каждый день угощались отборной говядиной и бараниной, и женщины, рассказывая мне об этом, качали головой и сокрушались по поводу столь безумных и бессмысленных расходов.

Там, наверху, на крыше или на башне, я чувствовала себя в полной безопасности. Оттуда я наблюдала за теми, кто на ристалище упражнялся во владении мечом или копьем, а также — за отдельными группами воинов, которых боевые командиры учили, как следует себя вести на поле боя. Это было очень похоже на игру в войну, которую так любят мальчишки. Порой Вер или Авл, стоя рядом со мной у парапета, поясняли мне смысл того или иного маневра. «Видишь, они не пользуются сигнальными трубами», — заметил как-то Вер. И я вспомнила, как Латин рассказывал мне, что много лет назад в Этрурии догадался, каким образом этруски из города Вейи, находясь далеко и от города, и друг от друга, сообщают, что им, например, нужно подкрепление, или они собираются пойти в атаку, или, наоборот, отступить. Они делали это с помощью особых дудок, издававших пронзительные и одновременно нежные посвисты-сигналы, похожие на птичьи. Латин тогда велел взять в плен двух этрусских сигнальщиков-трубачей и заставил их обучить этому умению кое-кого из своих воинов. Он говорил, что благодаря звуковым сигналам не раз впоследствии получал существенное преимущество в сражениях. Но Турн явно не принадлежал к сторонникам всяческих новшеств и, как он выражался, «иноземных штучек». Его командиры, тренируя воинов, попросту выкрикивали команды во весь голос, так что над ристалищем постоянно стоял дикий рев, похожий на лай дерущихся собак, и это страшно действовало всем нам на нервы.

Количество воинов, разбивших лагеря с северной и восточной стороны Лаврента, с каждым днем увеличивалось. Прибыл Уфенс со своими грубыми вояками. Еще более жуткого вида воины в шапках из волчьих шкур явились из Пренесте[164]; в бой они шли, одну ногу обув в кожаный сапог, а вторую оставив босой. Сверху мне было видно, как совещаются военачальники, среди которых было немало моих бывших женихов — и Уфенс, и красавчик Авентин, похвалявшийся своей шапкой из львиной шкуры, и этруск Мезенций со своим сыном Лавсом. Мезенций, бывший правитель города Цере, разумеется, тоже явился из Ардеи на помощь пригревшему его Турну, и я старательно его разглядывала, стараясь запомнить, как выглядит настоящий тиран, убийца и предатель. Я ожидала чего-то более зловещего, но Мезенций оказался просто старым воякой, еще довольно крепким и явно обожавшим своего сына, гибкого, темноглазого юношу, которого он не отпускал от себя ни на шаг.

Турн ждал прибытия с горы Соракт[165] Мессапа с его конницей. И тот действительно прибыл к концу дня с большим войском вольсков; все они были на конях, а шлемы их украшали пышные султаны из черных конских волос. Я все высматривала ту женщину-воина, Камиллу, которая, как мне сказал мой поэт, прибудет вместе с вольсками, но так ее и не обнаружила. Впрочем, может, ее никогда и не существовало? Ведь поэт всех нас придумал! Я пыталась обрести в этих мыслях некое успокоение, уговаривая себя, что все происходящее — тоже лишь выдумка поэта: и эти оглушительные команды, и звон мечей, и сверкание острых клинков, и взбудораженные лошади, и эти хвастливые, напыщенные полководцы. Жуткая цепь смертей, о которых рассказывал мне поэт в ту последнюю ночь, — вот что должно было последовать за этими приготовлениями к войне. Но зачем все это? Почему? Неужели из-за нечаянно убитого ручного оленя? Или из-за одной-единственной девушки? Что хорошего могла принести эта война?

Без войны не бывает героев.

Ну и что? Не вижу в этом ничего страшного.

Ох, Лавиния, до чего же по-женски ты рассуждаешь!

Наутро все войска заняли свои позиции: наши латины под самой городской стеной, затем оски, сабиняне и вольски; рутулы во главе с Турном на великолепном жеребце стояли напротив, чуть дальше. Женщины, дети и старики на городских стенах приветствовали войска радостными криками и бросали вниз цветы; затем армия двинулась на север, к Тибру.

Мой поэт мог бы весьма красноречиво поведать о том, как раскалывались головы и брызги мозгов пятнали воинские доспехи, как ползли по земле воины, которым меч пробил легкое, как они задыхались, глотая собственную кровь. Он мог бы рассказать, как и чем был убит тот или иной воин, хотя ничего этого никогда не видели его смертные очи, ибо он обладал великим даром сочинителя и провидца. Я же могу припомнить лишь то, что видела сама или слышала от других.

Оказалось, что Эней еще восемь