Вся Урсула Ле Гуин в одном томе - Урсула К. Ле Гуин

Я успела прямо-таки возненавидеть его, пока он вещал о той жуткой резне, но сейчас я вдруг почувствовала, что теряю его, что с каждой секундой, с каждым мгновением он уходит от меня все дальше, что я люблю его всем сердцем, что меня неудержимо тянет к нему. И я взмолилась:

— Погоди… Скажи только… твоя поэма, где говорится и обо мне… ты ее все-таки закончил?

Он вроде бы кивнул, но теперь я едва различала во тьме его высокую тень.

— Не уходи, еще не время…

— Я должен идти, моя красавица. Меня уже нет. И я присоединяюсь к великому множеству других теней, возвращаюсь во тьму.

Я громко выкрикнула имя поэта и, протягивая руки, бросилась к нему, желая удержать его, уберечь от смерти, но это было все равно что попытаться обнять ночной ветерок. И руки мои сомкнулись на пустоте.

* * *

Я так и сидела на овечьей шкуре, обхватив колени руками и завернувшись в тогу с обгорелым углом, чтобы хоть немного согреться, пока небо над алтарем совсем не посветлело. Тогда я подошла к отцу и сказала:

— Ты просыпаешься, царь? Проснись же! — И Латин проснулся и сел.

К счастью, мы догадались прихватить с собой флягу с питьевой водой, потому что поблизости от святилища хорошей воды нет, и я подала флягу отцу. Он отпил глоток, потом налил немного воды на ладонь и протер лицо.

— Значит, ты слышал голос моего деда? — спросила я.

Он ошалело, словно еще не совсем проснувшись, посмотрел на меня и сказал:

— Да, я слышал его голос; он доносился из лесной чащи.

Я молчала, терпеливо ожидая продолжения.

Отец покосился в сторону темного леса и странным голосом — ровно и монотонно, словно слова молитвы, — отчетливо произнес:

— Не позволяй дочери Лация выходить замуж за человека из Лация. Пусть она возьмет себе в мужья чужеземца, который вскоре сюда прибудет, который прямо сейчас пристает к италийскому берегу. И царство ее сыновей и внуков будет куда более великим и могущественным, чем Лаций.

Отец умолк и снова посмотрел на меня. Я кивнула:

— Мне все ясно. И я, конечно же, подчинюсь воле оракула.

Латин встал, неловкий, громоздкий, пожилой человек, который давно отвык спать под открытым небом на жесткой земле, растер бедра, с трудом расправил плечи и размял затекшие руки.

— Я уже стар, дочка, — сказал он. — Как мне теперь объявить этим молодым воинам, что мы всем им отказываем? А придется. — Он покачал головой и горестно понурился. — Ах, если б живы были мои сыновья! Нет, Лавиния, слишком я стар для всего этого!

Я просто его не узнавала — никогда еще он так не говорил. А я не находила слов, чтобы ему ответить, как-то возразить — я была еще слишком молода. Меня охватила лишь неожиданная и совершенно непостижимая жалость к отцу, но, с другой стороны, мне вовсе не хотелось его жалеть, нашего гордого и мудрого правителя.

Латин, качая головой, побрел в лес, чтобы помочиться, но вернулся, уже несколько приободрившись, да и держался чуточку прямее.

— Не бойся, — сказал он. — Никаких оскорблений от них я не потерплю. Я все еще вполне способен защитить и свою дочь, и свой дом, и свой город. — И мы с ним принялись собирать свои немногочисленные пожитки, а когда покончили с этим, он сказал: — Мне бы только хотелось, чтобы мать твоя не испытывала столь сильного желания выдать тебя за Турна. Впрочем, я могу ее понять — это ведь ее племянник; ей, наверное, кажется, что таким образом она как бы вернет одного из своих сыновей. Ну что ж, милая, пора и в путь. — И Латин, тяжело ступая, двинулся по тропе, а я пошла следом.

Когда мы вышли на опушку, где устроились на ночь наши провожатые, они еще только просыпались. В небе над восточными холмами ярко горела заря, и вокруг стоял такой щебет, что казалось, будто разом запели все птицы на свете. Близ опушки леса протекал ручеек, и мы с отцом, опустившись на колени, хорошенько умылись. Вскоре поднялись и все остальные, и я услышала, как отец рассказывает им о велении оракула. Это меня в очередной раз очень удивило. Я-то считала, что Латин объявит об этом при большом стечении народа и, возможно, пригласив женихов, чтобы сразу всем объяснить, что я не выйду ни за одного из них, поскольку это мне запрещено высшими силами и нашими великими предками. То, что отец рассказал об этом прямо сейчас, означало, что уже через полчаса после нашего возвращения в Лаврент все это будет известно каждому в городе, а через день-два об этом будет знать любой человек в Лации. Я никак не могла понять, зачем отец так поступает. Впрочем, возможно, ему просто не хотелось самому говорить об этом Амате, и он надеялся, что она все узнает либо от меня, либо из уст наших сплетниц.

Но она была первой, кого мы увидели в регии; она почти бежала нам навстречу через двор, раскрасневшаяся, взволнованная, и показалась мне еще красивее, чем прежде.

— Я все знаю! Вы оба мне снились! — кричала она. — Я так рада!

Мы с отцом остановились, глядя на нее с тупым изумлением, точно коровы. Не сомневаюсь, вид у нас был самый дурацкий. Но она схватила меня за руки, поцеловала и снова воскликнула:

— Ох, как я рада!

— Но чему ты радуешься?

— Как чему? Я видела во сне ложе новобрачных! И это было в Ардее! Мне снилось это всю ночь!

Возникла неловкая пауза, и тут мой отец громко и совершенно не к месту заявил:

— Амата, оракул запрещает Лавинии выходить замуж за уроженца Лация. Она должна ждать какого-то чужеземного жениха.

— Нет! Ничего подобного оракул не говорил! Я же сама все видела! И все слышала!

— Амата, успокойся, — сказал отец. — Мы непременно все с тобой обсудим, но наедине. Лавиния… позови женщин… Уходите отсюда и заберите с собой твою мать. — И он, резко повернувшись, широкими шагами удалился в свои покои.

Моя мать бросилась было за ним, потом вдруг растерянно остановилась и повернулась ко мне:

— Что это с ним такое?

— Ничего, мама. Пойдем со мной. — Я попыталась увести ее на женскую половину, но она стала сопротивляться и смирилась лишь после того, как прибежали ее верные служанки Сикана и Лина и стали убеждать ее, что лучше пойти в дом. Она сразу умолкла, в глазах ее погас счастливый