Вся Урсула Ле Гуин в одном томе - Урсула К. Ле Гуин

Гений[145]; так называются священные силы, та божественная искра, которая есть в любом человеке. Моя Юнона не может «во мне проснуться», она и так во мне, ибо представляет собой самую суть моего существа. Странно, но поэт говорил о Юноне так, словно она — человек, женщина, ревнивица, которая может кого-то любить, а кого-то ненавидеть.

Наш мир, разумеется, священен, он полон богов, нуменов, великих сил и сущностей. Некоторым из них мы даем имена; Марс — бог плодородия и войны; Веста — богиня очага; Церера — богиня хлебных злаков; Мать Теллус[146] — богиня земли и растений; пенаты — хранители домашних кладовых. У рек, морей и всевозможных источников есть свои духи и божества. А во время грозы средь туч в блеске молний проявляется величайшая сила, которую мы именуем богом-отцом Юпитером. Но ведь все это не люди. Они никого не любят, никого не ненавидят, они ни за, ни против кого-то. Они просто есть и принимают наше поклонение, ибо оно усиливает их мощь, благодаря которой мы, собственно, и существуем[147].

Я была совершенно сбита с толку. И наконец спросила:

— А почему эта Юнона ненавидит Энея?

— Потому что она ненавидит его мать, Венеру.

— Мать Энея — звезда?

— Нет, богиня[148].

Я осторожно сказала:

— У нас Венера — это та высшая сила, которую мы призываем весной, когда в садах и полях все начинает расти и расцветать. А еще мы называем Венерой вечернюю звезду.

Он обдумал мои слова. Возможно, то, что он вырос в сельской местности среди таких же непросвещенных людей, как я, помогло ему понять, отчего я так растерялась.

— Так же, как и мы, — сказал он. — Но Венера стала более… В общем, этому способствовали греки. Они называют ее Афродитой. У них был один великий поэт, который прославлял ее на латинском языке[149]. Он называл ее отрадой людей и богов, дорогой наставницей и кормилицей. Под проплывающими по небесам созвездьями, говорил этот поэт, благодаря ей полнятся водами моря, по которым плывут суда; она дает земле силу и плодородие; благодаря ей рождаются новые поколения людей; она разгоняет грозовые тучи; и ей наша земля, сама великая созидательница, дарит цветы. Ей улыбаются безбрежные воды морские, и для нее тихая высь небес сияет и струится светом…

Да, это была та самая Венера, которой и я всегда возносила свои молитвы, хотя таких чудесных слов никогда и не находила. От этих слов глаза мои наполнились слезами, а сердце — невыразимой радостью. И я воскликнула:

— Но как же может кто-то ненавидеть ее?!

— Всему виною ревность, — кратко пояснил он.

— Ты хочешь сказать, что одна высшая сила способна ревновать к другой? — изумилась я. Этого я понять никак не могла. Разве река может ревновать к другой реке? Разве земля может ревновать к небу?

— Один человек в моей поэме спрашивает: «Неужто боги зажгли в наших сердцах этот огонь или же мы сами, каждый по-своему, превращаем в божество огонь своих неистовых желаний?»

Он посмотрел на меня. Я молчала, и он снова заговорил:

— Великий грек Гомер утверждает, что огонь зажигает бог. Юная латинянка Лавиния считает, что огонь — это и есть бог. Но здесь италийская земля, земля латинов. Ты и Лукреций правильно все понимаете[150]. Возноси хвалу богам, проси их о благословении и не обращай внимания на иноземные мифы. В конце концов, это всего лишь литература. Так что не бери в голову мои слова насчет Юноны. Троянские женщины пришли в ярость просто потому, что с ними не посоветовались. Они решили во что бы то ни стало остаться на Сицилии, вот и подожгли корабли Энея.

Это я вполне могла понять и стала слушать дальше.

— Так и сгорел бы весь его флот, если б с моря не налетел вдруг шквал с дождем, который и погасил огонь. Но четыре корабля троянцы все же потеряли. А женщины, конечно, сбежали и спрятались среди холмов. Только Эней и не собирался их наказывать. Он понимал, что требовал от них слишком многого. Он созвал совет и предоставил людям возможность свободно высказаться и решить: кто останется на Сицилии, а кто поплывет дальше вместе с ним. Старики и многие женщины, особенно матери с маленькими детьми, предпочли остаться. Остальные пожелали продолжить поиски земли обетованной. Так что, когда закончились девять дней паренталии, они со слезами на глазах распрощались, и Эней со своими спутниками покинул Сицилию.

— И куда он направился? Сюда, в Лаций?

Поэт кивнул.

— Но сперва завернул в Кумы[151].

Я знала, что в Кумах находится один из входов в подземный мир, а потому спросила:

— Он хотел спуститься в мир мертвых? Но зачем?

— Ему привиделся его отец, Анхис, который велел ему спуститься туда и отыскать его на дальнем берегу темной реки. И поскольку Эней всегда подчинялся воле своего отца и судьбы, он направился в Кумы, отыскал себе проводника и спустился в нижний мир.

— И увидел там болото, где лежат и плачут младенцы, — сказала я. — И встретил своего друга, который был убит так жестоко, что даже его призрак остался искалеченным, и царицу Дидону, которая от него отвернулась и не пожелала с ним разговаривать. Но жену свою Креусу он ведь так и не искал?

— Нет, — смиренно подтвердил поэт.

— Впрочем, это не важно, — сказала я. — Думаю, воссоединиться там все равно невозможно. Ведь одна тень не может даже коснуться другой тени. Мне кажется, та долгая ночь, что царит там, предназначена не для встреч, а для крепкого сна.

— О, дочь Латина, праматерь Лукреция! В твоих словах обещание того, чего я желаю более всего на свете!

— Ты желаешь сна?

— О да!

— Но твоя поэма…

— Ну что ж, моя поэма, несомненно, сама о себе позаботится, если я ей это позволю.

Мы посидели немного в тишине. Вокруг стояла кромешная тьма. Не чувствовалось даже дыхания ветерка. И все вокруг словно застыло.

— А теперь Эней уже покинул Кумы? — спросила я.

— Я думаю, да.

Мы разговаривали очень тихо, почти шепотом.

— Но он еще завернет к Цирцее[152], чтобы похоронить свою няньку. Она упросила Энея взять ее с собой, хотя была уже очень стара и больна. Она умрет на корабле, и Эней причалит к берегу, чтобы похоронить ее. Это заставит его задержаться еще на несколько дней.

Холодок страха пробежал у меня по спине. Слишком уж многое должно было произойти со мной и как-то чересчур скоро. Мне и хотелось