Вся Урсула Ле Гуин в одном томе - Урсула К. Ле Гуин

Роман о вымышленном периоде античного эпоса «Лавиния» признан уже лучшим романом 2008 года — по итогам голосования известного фантастико-публицистического журнала «Локус».

Сюжет был подарен мне римским поэтом Вергилием в эпической поэме «Энеида». Это история итальянской девушки, на которой женится Эней.

Нам всем известна несчастная королева Дидона, но о молодой Лавинии в поэме Вергилия сказано мало — всего лишь несколько слов. И мне стало интересно, каково было знать этой девушке, что ей суждено встретить великого героя и выйти за него замуж.

Зная латынь не так хорошо (на самом деле я изучала ее в процессе чтения стихов Вергилия), я не могла мечтать о том, чтобы перевести его, и на самом деле его практически невозможно переводить, ведь его стихи так похожи на музыку. Но я просто влюбилась в него и поэму, и написание книги стало своеобразным способом «перевести» что-то из любви и восхищения, что я испытывала, и облечь все это в некую форму, которая будет понятна другим.

Написание этой книги подразумевало не только размышления об Энеиде, войне и геройстве, но также раскапывание информации о той части Италии — к юго-западу от Рима, — где разворачивается действие. И еще мне нужно было узнать, как люди жили в том месте во времена медного века.

Несмотря на то что поэма описывает вымышленный период античного эпоса, у романа нет этой свободы — роман привязан к конкретному месту и времени и стилю жизни, географии, технологиям и культуре. Художественная литература обретает свободу, со всей аккуратностью следуя фактам. Поэтому мне нужно было перелопатить большое количество литературы о раннем периоде римской истории — хотя не так много о нем известно, — заняться изучением ранней римской религии и т. д.

Мне так понравились эти занятия, а также написание книги об Энее и Лавинии, что сейчас, когда книга закончена, я скучаю по ним!

Мне шел девятнадцатый год, когда майским днем я отправилась к устью нашей великой реки за солью для приготовления священной пищи. Я взяла с собой только Титу и Маруну, но отец мой отправил с нами еще и старого домашнего раба, а также мальчика-погонщика с осликом, чтобы отвезти соль домой. До солончаков от нашего дома всего несколько миль, но мы превратили эту прогулку в настоящее маленькое путешествие: нагрузили бедного ослика провизией, шли не торопясь и добрались туда лишь к вечеру, а потом устроили роскошное пиршество на вершине поросшей травой дюны. Оттуда были хорошо видны и море, и песчаные отмели в устье реки. Мы разожгли костер и впятером славно поужинали у огня, а потом еще долго рассказывали всякие истории и пели песни, пока солнце не село за море и легкие майские сумерки не начали сгущаться, становясь темно-синими. Лишь с наступлением темноты мы наконец угомонились и легли спать, овеваемые свежим морским ветерком.

С первыми проблесками рассвета я проснулась. Все остальные еще крепко спали, да и птицы только-только начинали свою утреннюю спевку. Я встала, спустилась к устью реки и, зачерпнув ладонями воду, позволила ей пролиться обратно. Так я принесла жертву богам, прежде чем сама утолила жажду, повторяя то имя великой реки, каким называем его мы — Тибр, Отец Тибр, — а также другие его старинные, тайные имена: Альбу, Румон. Я вволю напилась речной воды, наслаждаясь ее приятным, чуть солоноватым вкусом. Уже совсем рассвело, и мне были хорошо видны длинные, словно застывшие волны у отмели, где течение реки встречалось с морским приливом.

А чуть дальше в утренней дымке, висевшей над морем, я увидела корабли — целую флотилию; большие черные суда эти явно приплыли с юга и направлялись прямо к устью реки. По обоим бортам каждого мерно, точно крылья огромных птиц, вздымались и опускались весла.

Один за другим корабли, разрезая грудью длинные волны и плавно покачиваясь на них, вошли в реку. Их изогнутые носы и тройные тараны были бронзовыми. Я, стараясь стать незаметней, присела на корточки у воды, и ноги мои утонули в солоноватом прибрежном иле. Первый корабль вошел в реку и проплыл мимо, темной громадой возвышаясь надо мною и по-прежнему размеренно двигаясь под аккомпанемент тяжких негромких всплесков весел по воде. Лица гребцов скрывались в тени, но на высокой корме я заметила какого-то человека, силуэт которого четко выделялся на фоне светлого утреннего неба.

Он смотрел вперед, и лицо его, освещенное первыми лучами зари, показалось мне суровым и одновременно каким-то незащищенным. По-моему, он молился. И я сразу поняла, кто это.

К тому времени, когда мимо меня проплыл последний корабль, сопровождаемый мерным и негромким шелестом весел, и исчез среди густых лесов, что растут в изобилии на обоих берегах реки, птицы уже пели вовсю, а небо над восточными холмами полыхало яркими красками. Я вернулась в наш лагерь, но там все по-прежнему спали; никто, кроме меня, так и не видел тех кораблей, что проплыли вверх по реке. Ну, и я не стала им ничего рассказывать. Мы спустились к солончакам и накопали столько грязной, серой, смешанной с землей соли, что ее должно было хватить на год; потом погрузили корзины с солью на нашего ослика и двинулись в обратный путь. Но уж теперь я только и делала, что всех подгоняла, хотя мои спутники пытались жаловаться и тянуть время, и благодаря моим усилиям мы вернулись домой задолго до полудня.

Я прямиком прошла в царские покои и сказала отцу:

— Царь, на рассвете в устье Тибра вошла целая флотилия военных кораблей. Они поплыли дальше, вверх по течению.

Он посмотрел на меня, и лицо его стало печальным.

— Так скоро… — только и промолвил он в ответ.

* * *

Я знаю, кем я была; я могу рассказать, кем я могла бы стать; но сейчас я существую только благодаря тому, что пишу эти слова. Я, правда, не совсем понимаю, как же это происходит, и до сих пор нахожу весьма странным то, что, оказывается, умею писать. Разумеется, латинский язык я знаю и говорю на нем, но разве меня когда-либо учили писать на этом языке? Что-то не похоже. Несомненно, некогда действительно существовала женщина, носившая мое имя — Лавиния, но она, скорее всего, весьма сильно отличалась не только от того, как я сама себя представляю, но и от того, какой