Весь Дэвид Болдаччи в одном томе - Дэвид Балдаччи

— Да, правда.

— Это хорошо. И ваша карьера была продуктивной?

— Были свои удачи и неудачи, как в любом деле.

— Надеюсь, удач было больше.

— Возможно, тут вам удастся мне помочь.

Рабинович нахмурился.

— Не понимаю.

Декер рассказал о Мэнсфилде.

— Я слышал об этом, — сказал Рабинович, — как и вся остальная страна. Трагедия. Ужасная трагедия. Столько жизней просто… закончились. Без всякой причины.

— Я работаю над этим делом. И причина есть. Более того, она может быть связана со мной лично.

— То есть? — резко спросил Рабинович.

— Я полагаю, что некий человек, который был в одно время со мной в институте, причастен к массовому убийству в Мэнсфилде.

Рабинович ухватился за край стула.

— Что?!

— Я не могу сообщить вам подробности, но убийца переслал мне старый адрес института. Он утверждал, что я его оскорбил. И указал, что убивает именно по этой причине.

— Господи!

Рабинович едва не свалился со стула, но Декер, двигаясь очень быстро для такого крупного человека, успел подхватить его и усадить обратно; затем взглянул на Джеймисон:

— Воды?

Та вскочила и побежала в соседнюю комнату. Не прошло и минуты, как она вернулась со стаканом воды. Декер передал стакан Рабиновичу, тот отпил немного и осторожно поставил стакан на стол рядом с собой.

— Простите, — сказал Амос. — Мне не следовало это так на вас вываливать. Иногда… иногда я просто не осознаю…

Рабинович дрожащей рукой вытер губы, потом сел поудобнее.

— Ваши неврологические переключатели, Амос, были криво выставлены, за неимением лучшего термина. Я знаю, что вы с трудом воспринимаете некоторые социальные параметры и сигналы, как и многие другие люди из тех, что у нас побывали. Это связано с зонами. Какие-то зоны мозга становятся экстраординарными в том, что способны делать, а какие-то немного регрессируют. По крайней мере, с точки зрения общества. Это вопрос приоритетов разума.

— Вот почему я здесь. Люди, которые побывали у вас. Один из них может быть нашим убийцей.

Рабинович потряс головой, расстроенно наморщил лоб.

— Мне кажется, это просто… ужасно. И сомнительно.

— Поврежденный разум, доктор Рабинович.

— Я думаю, Амос, вы можете звать меня Гарольдом. Мы уже не находимся в отношениях «врач — пациент».

— Хорошо, Гарольд. Поврежденный разум, пусть даже исключительный в каких-то аспектах, способен на многое. И хорошее, и плохое.

— Но вы же наверняка отлично помните людей, с которыми встречались в институте. Вы видели среди них бездушного убийцу?

— Честно говоря, нет. И я не помню, чтобы кого-то «оскорблял». Я не могу припомнить за это время ни одного оскорбления.

— Но вы говорите, что… человек, ответственный за эти ужасные деяния, дал вам адрес института?

— Старый адрес, на Дактон. Он зашифровал его, но намерение было очевидно.

Рабинович потер губы.

— Сомневаюсь, что смогу добавить какие-то сведения к уже вам известным.

— Вы сосредоточились на пациентах, которые были там вместе с вами, — заговорила Джеймисон. — А врачи, психологи, другие специалисты, с которыми вы встречались?..

Декер медленно кивнул.

— Об этом я не думал.

— Я не верю, — твердо сказал Рабинович, — что человек, работавший в нашем институте, мог совершить подобные злодеяния.

— Мне тоже не хочется так думать, — поспешно сказала Джеймисон. — Но в подобных расследованиях нельзя сбрасывать со счетов любую возможность. Это было бы безответственно.

— Крис Сайзмор, — произнес Амос.

— Кто? — спросила Джеймисон.

— Он был психологом и работал в институте, — ответил Рабинович. — Мне говорили, что он ушел несколько лет назад.

— Декер, а почему вы его упомянули? — спросила Джеймисон.

— Потому что мы с ним не ладили. Поссорились. Ничего такого, чтобы я счел его нашим парнем. Но мы с ним не ладили.

— Он может оказаться Леопольдом, если прибавить двадцать лет? — спросила она.

Декер прикрыл глаза и мысленно прокрутил соответствующие кадры.

— Рост и телосложение верные. Черты лица похожи. Но сложно сказать, сколько Леопольду лет. Сайзмору сейчас должно быть чуть за пятьдесят. Итого, хотя это и сомнительно, Сайзмор и Леопольд могут быть одним и тем же человеком. Татуировку на руке могли сделать позже. Насчет флота он мог соврать. Голос за столько лет мог измениться. За двадцать лет в нем многое могло измениться. Но когда Леопольда арестовали, у него взяли отпечатки пальцев и образец ДНК. Отпечатки Сайзмора предположительно должны быть в каких-то профессиональных базах данных. Их будет довольно просто сравнить.

У Декера в телефоне была фотография Леопольда, но, разумеется, он не мог показать ее Рабиновичу.

Амос посмотрел на доктора.

— Вам известно, что случилось с Сайзмором? Почему он ушел из института?

Пожилой мужчина нервно постучал пальцами по ноге.

— Как я говорил, я ушел задолго до него.

— Но вы говорили, что поддерживаете связь со своими бывшими коллегами.

— Ну, да, у него были некоторые профессиональные проблемы.

— Какого рода?

— Мне действительно не хочется в это лезть. Но они были достаточно серьезными, чтобы его попросили уйти.

— Декер, а какие у вас с ним были проблемы? — спросила Джеймисон.

— У него были свои любимчики, и я к ним не относился.

— У Криса были фавориты, — произнес Рабинович. — Мне хочется думать, что я относился ко всем пациентам с равной вежливостью, уважением и внимательностью. Но я тоже человек, и некоторые случаи интересовали меня больше, чем другие. В случае мозговых травм вроде вашей, Амос, пациентов очень редко удается реанимировать, не говоря уже каком-то переключении каналов восприятия. — Он улыбнулся. — Вдобавок я шестьдесят лет болел за «Медведей», и хотя вы играли за Кливленд, вы были единственным игроком из НФЛ, который когда-либо попадал к нам. Сейчас, когда вы упомянули об этом, я вспомнил, чем был недоволен Крис. Не знаю, испытывал ли он к вам неприязнь, или же это было проявлением тех проблем, из-за которых ему впоследствии пришлось оставить институт. Но он, похоже, считал, что вы не соответствуете нашим приоритетам.

— Я не улавливаю, — призналась Джеймисон. — На чем он основывался?

— Сайзмор считал, — ответил Декер, — что я, будучи футболистом, принял на себя риск остаться без мозгов. Полагаю, он думал, что я занимаю чужое место.

— Вот как? Этого я не знал, — сказал Рабинович.

— Я никому не рассказывал. Он высказал все это во время одной «беседы» в коридоре.

— Редкий непрофессионализм, — резко заметил Рабинович.

— Возможно. Но я никогда не предполагал, что это может быть мотиваций для Мэнсфилда.

— Итак, вопрос на миллион долларов — где сейчас доктор Сайзмор? — сказала Джеймисон.

— Не знаю, — ответил Рабинович. — С тех пор, как я ушел из института, я ничего от него не слышал.

— Он мог перебраться в район Берлингтона, — заметила Джеймисон.

— Если он до сих пор работает по специальности, —