Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Его рука отчетливо помнила её тонкие пальцы. Он был выше ростом — её макушка приходилась ему как раз под подбородок. Он вообразил её себе на калсидийской галере — и отбросил эту мысль, точно ядовитую змею. Он знал, каковы были калсидийцы, если у той или иной женщины не обнаруживалось могучих защитников. Рэйна так и опалило беспредельной жутью и столь же беспредельной — но, увы, бессильной — яростью. Все вместе заставило его в полной мере ощутить собственное слабоволие. И преступное небрежение. Это он был виноват, что она угодила в такую беду. Она теперь никогда его не простит. Да он нипочем и не отважится просить о прощении. И даже если он вправду спасет её и невредимой доставит домой, она, наверное, вообще не сможет его присутствия выносить, и кто её за это осудит?

— Какая буря чувств, а в основе — всего лишь разгулявшееся воображение. Только вы, люди, на такое способны, — дошло до него сквозь бездну черного отчаяния снисходительное ворчание Тинтальи. Потом драконица задумчиво осведомилась: — Наверное, это тоже оттого, что вы так мало живете? Поэтому вы вечно гадаете о завтрашнем дне, воображаете самые дикие вещи и страшно переживаете о событиях, которым не суждено состояться? У вас нет прошлого, чтобы его вспоминать, и поэтому вы придумываете будущее, которого не будет. Я правильно понимаю?

— Может быть, — согласился Рэйн неохотно. Насмешка драконицы показалась ему обидной, и он сказал: — Зато твое племя так богато воспоминаниями, что, наверное, вы совсем о будущем не гадаете?

Тинталья издала странный горловой звук, и Рэйн не взялся бы судить, рассмешил её его выпад или обидел.

— Мне нет нужды придумывать небывальщину, — сказала она. — Я и так знаю, что будет. Драконы снова займут подобающее им место Повелителей Трех Стихий. Мы снова станем править землей, морем и небом.

И она прикрыла глаза.

Рэйн же поразмыслил над её словами и спросил:

— А где она, Страна Драконов? Наверное, выше по реке, за Трехогом, за пределами Дождевых Чащоб?

Тинталья наполовину приоткрыла один глаз, сверкнувший переливами серебра, и теперь Рэйн вполне уверился, что услышанное позабавило её.

— Страна Драконов? Ты что, имеешь в виду некое пространство, заключенное в границы? Да уж, вот единственное будущее, доступное пониманию человека! Мы правим небом. Мы правим морем. И мы правим землей. Всей землей, сколько её ни есть.

Веко снова начало опускаться.

— А мы как же? — спросил Рэйн. — Как же наши города, веси, поля, виноградники?

Глаз опять открылся.

— Что — они? — переспросила Тинталья. — Нам-то до них что? Вы, люди, можете продолжать спорить и драться за то, кому где что сажать. И кому доить ту или иную корову. Так всегда поступало человечество. Ну и можете продолжать, если вам это нравится. Наш закон мудрей! Все, что ни есть на земле, принадлежит тому, кто съест это первым. Моя добыча — моя пища. Ты добыл — тебе и есть. Все очень просто. И мудро.

«Вот так-то», — сказал себе Рэйн. А ведь некоторое время назад он почти полюбил её. Он искренне любовался ею, когда она синей искрой уходила в вышину. И она примчалась ему на выручку, хотя, погибни он в схватке с морскими волами, это освободило бы её от данного ему слова. И даже сейчас он лежал согретый и защищенный её телом. Ну так почему всякий раз, как только между ними начинало зарождаться нечто вроде истинного товарищества, ей обязательно нужно было ляпнуть нечто такое вот самодовольное и унижающее его достоинство и его расположение к ней опять сменялось почти враждебной настороженностью?

Рэйн закрыл глаза, но сон не шел к нему, а в голове без устали крутилась все та же мысль: «Что же такое я все-таки выпустил в этот мир?» Если она сдержит слово и поможет ему отыскать Малту, ему тоже придется исполнить обещанное. Он представил, как морские змеи строят себе коконы и потом выходят из них крылатыми драконами. И будут ещё драконы, которых он самолично освободит из какого-нибудь города, погребенного под землей.

Что, если ради женщины он собирался обречь на рабство все человечество?

Но даже если и так — отчего-то цена все равно не казалась ему слишком высокой.

Малта по привычке стукнула в дверь, но потом все же вошла, так и не дождавшись ответа. Внутри было темно, и она не сдержала раздраженного возгласа. Два шага — и она пересекла маленькую каюту, чтобы отдернуть с иллюминатора плотную занавеску, а потом суровым тоном обратиться к Касго:

— Мало проку в том, чтобы вот так валяться в темноте и впустую жалеть себя!

Сатрап повернул голову и посмотрел на неё, так щурясь на свет, что глаза превратились в две узенькие щелки.

— Я умираю, — хрипло пожаловался он (в который раз за время их путешествия, вот что интересно). — И никому нет дела до моих мук. Он нарочно раскачивает корабль, я знаю, он нарочно раскачивает его. Чтобы лишний раз посмеяться надо мной на глазах у команды.

— Ничего подобного. У «Пеструшки» просто такой ход. Капитан сам рассказал мне прошлым вечером, во время ужина. Так уж у неё корпус устроен, и в этом все дело. Если бы ты выбрался на палубу, подышал свежим воздухом и посмотрел на воду, качка перестала бы так сильно беспокоить тебя!

— Слова, слова… — пробормотал Касго. — Я-то знаю, что мне действительно помогло бы. Я хочу покурить. Вот единственное средство против морской болезни!

— Да послушай же наконец. Первые два дня я тоже в лежку лежала, и тогда капитан Рыжик порекомендовал мне то же, что и я тебе сейчас. Мне было худо, я подумала, что терять уже нечего, попробовала. И помогло! Капитан сказал — дело в том, чтобы самому увидеть, как корабль двигается относительно воды. Ну, что-то в таком роде. В общем, пока сидишь тут внизу и смотришь в стену или валяешься на койке впотьмах, твой желудок не в состоянии разобраться, что же чувствует голова!

— Скорее, мой желудок не может разобраться с тем, что моя голова знает, — парировал Касго. — Я же сатрап, великий государь всея Джамелии, и прочая, и прочая. И при всем том какая-то банда оборванцев пиратов держит меня — меня! — в плену да ещё в таких нечеловеческих условиях! Я — властитель Жемчужного Трона. Я ношу