Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

того, чтобы Падаль (так и вправду прозвали белого) не оскорблял вожака, подзуживая его на убийство. Все шло в ход: от оскорбительных поз до разлития ядов. Будь на месте Моолкина Шривер, она давным-давно придушила бы негодника. Однако Моолкин недаром был вожаком. Он не давал воли ярости даже тогда, когда несчастное создание принималось вслух издеваться над его великой мечтой. Он лишь с силой бил хвостом, а золото ложных глаз разгоралось, как утреннее солнце над морем. Белого он не только не трогал, но даже не пробовал ему пригрозить. Называвший себя Падалью слишком страстно стремился к смерти. Его только обрадовали бы угрозы.

За это великодушие Падаль платил ему самой черной неблагодарностью. Он упорно не желал делиться воспоминаниями, что подарила ему Та, Кто Помнит. Когда Клубок устраивался на ночлег и змеи сцеплялись хвостами, прижимаясь вплотную, среди них обязательно начинались беседы. В этих беседах всплывали и становились общим достоянием крохи драконьей памяти. Что ускользало у одного, дополнял другой, третий… Случалось, что кто-то называл какое-то имя, ни с чем для него не связанное, но с другого конца Клубка тотчас откликался голос, разражавшийся целым водопадом историй. Так они ткали пусть дырявый, лысый и выцветший, но все же ковер. И лишь Падаль никогда не принимал участия в вечерних беседах. Он всегда молчал и лишь усмехался с видом собственного превосходства, наблюдая, как остальные мучительно трудятся над разбитой мозаикой, пытаясь воссоздать её по уцелевшим обломкам. Казалось, он-то знал все. Но поделиться нипочем не желал. И Шривер каждый без исключения вечер готова была его растерзать.

Однажды разговор зашел о землях далекого юга. Один из змеев припомнил великую сухую пустошь, где не было никакой крупной дичи.

— Два дня полета понадобилось, чтобы её пересечь, — утверждал Теллар. — И ещё я припоминаю, что, когда спускаешься на тамошний песок, можно обжечь лапы, такой он горячий. На нем нельзя стоять, поэтому приходилось… приходилось…

— Закапываться! — взволнованно подхватил другой змей. — До чего же, помнится, раздражал меня скрипучий песок под когтями и в каждой складочке шкуры! Но куда денешься? Сперва я пытался садиться на песок плавно, потом понял, что надо делать не так. Надо, наоборот, довольно круто врезаться в него, чтобы сразу разметать горячий верхний слой и погрузить лапы в более прохладный. Правда, прохладным его можно было назвать весьма относительно!

Воображением Шривер завладел чувственный образ колючего песка в складочках её шкуры. Она не только въяве ощутила горячий песок: даже во рту появился горьковатый привкус, свойственный тем пустынным местам. Она пожевала челюстями, припоминая его… И торжественно оповестила собравшихся:

— Прикрывайте ноздри, а то пыль налетит!

— Но дело того стоило! — в восторге протрубил ещё один змей. — Потому что, если вытерпеть жару и пересечь область синеватых песков, перед глазами откроется… откроется…

Что?.. Шривер так ясно помнила великое предвкушение. Пески были сперва золотыми, потом начинали отливать голубизной, и ты знал, что почти добрался до цели, потому что за голубыми песками лежало НЕЧТО, ради чего не жаль было изнурять себя тяготами длительного голодного перелета и сражаться с песчаными бурями. Что же? Почему они дружно припоминали жару и чесотку, но не могли вызвать в памяти вожделенную цель?

— Погодите, погодите, — подал голос белый, и все повернулись к нему. — Я знаю, что ожидало нас там, за песками, за голубыми песками! Да, там мы узрели поистине нечто прекрасное и удивительное! Там было много-премного… — Он крутил головой, взгляд малиновых глаз обегал всех и каждого, чтобы удостовериться: весь Клубок его слушал. И наконец белый радостно завопил: — Дерьма! Наигромаднейшие кучи свежего, отменно вонючего, тепленького дерьма! И там-то мы провозгласили себя Повелителями Четырех Стихий: Земли, Моря, Небес — и, главное, Дерьма! Ой, как же мы торжествовали! Помню ясно, ну прям как сейчас!.. Скажи-ка, Сессурия Труп: не правда ли именно эти воспоминания суть ярчайшие, самые заветные, самые…

Чаша переполнилась. Оранжевая грива Сессурии встала дыбом, он распахнул пасть и ринулся на оскорбителя. Моолкин почти лениво перекатился навстречу, оказавшись между ними и оттерев Сессурию в сторону. Вожак есть вожак: на него Сессурия нипочем не позволил бы себе напасть. Остальные змеи шарахнулись кто куда, освобождая ему пространство, чтобы он мог без помех выплеснуть ярость. Его зеленые глаза метали молнии.

— Почему, — протрубил он, — мы должны терпеть этого слизняка, зачатого в протухшей грязи? Он издевается не только над нами, но и над нашей мечтой! С какой стати нам верить, что он вправду ведет нас к Той, Кто Помнит?

— Потому что он делает именно это, — ответил Моолкин. Приоткрыв рот, он втянул толику морской воды и выбросил через жабры. — Ощути вкус, Сессурия. Усталость и обида притупили твои чувства. Обрати же внимание на вкус воды и скажи мне, что в нем?

Громадный синий змей послушно сделал то же, что и вожак. И не только он один — большинство самцов и самок Клубка стали пробовать воду, в том числе Шривер. Сперва она ощущала только присутствие своих спутников, щедро сдобренное ядами, испускаемыми Падалью. Но потом… Этот тонкий аромат, который невозможно было спутать с чем-либо иным! Вода несла далекий след той, чья плоть была сущим сгустком воспоминаний. Шривер отчаянно заработала жабрами, вбирая, вбирая… В какой-то момент запах почти исчез, но потом вернулся и стал даже чуть сильнее, чем прежде.

Теллар, изящный зеленый певец, стрелой взлетел вверх, к границе Пустоплеса. Высунул голову в воздух, задрал её к ночному небу и громко позвал. За Телларом кинулся весь Клубок. Змеи мчались быстрее всплывающих пузырей, чтобы высунуть головы следом за певцом. Их голоса слились в один волнующий хор. Неожиданно появился Моолкин. Он так спешил, что вылетел в воздух едва ли не на треть длины.

— Тихо! — приказал он, бухнувшись в воду и вынырнув снова. — Послушаем!

Головы и выгнутые шеи Клубка покачивались на пологих волнах. Высоко вверху плыла холодная зимняя луна и распускались крохотные белые лепестки звезд. У всех змеев торчком стояли напряженные, полные яда гривы — должно быть, морская поверхность казалась луне луговиной, полной ночных цветов.

Какое-то мгновение змеи слышали только плеск воды и дыхание ветра…

Но потом где-то вдали зазвучал голос невообразимой притягательности и чистоты.

— Придите ко мне, придите, и я помогу вам вспомнить себя. Придите к Той, Кто Помнит, и ко всем вернется прошлое, а с ним каждый получит и будущее. Придите! Придите!

Теллар затрубил, охваченный вдохновением и восторгом.

— Тихо! — сурово повторил Моолкин. — А это ещё что такое?

Ибо к первому голосу неожиданно присоединился второй. Этот новый голос был