Иная терра - Иар Эльтеррус

Да, Вертаск хотел жить. Страстно, яростно, безумно хотел жить, хотел, как ничего другого. Собственную жизнь он почитал величайшей ценностью, превыше которой не было ничего. Пожалуй, для Повелителя он слишком сильно любил себя и свою жизнь. И если бы Теодор Майер знал точно, до какой степени изменились Повелители, он бы отрезал своему недостойному последователю голову, а для надежности сжег бы ее в камине. Чтобы уж наверняка.

Думать о Майере не получалось — Майер был слишком далеким и слишком живым, чтобы о нем думать, будучи почти мертвым. Смешно сказать — Майер, и вдруг «слишком живой». Нет, этого секрета он Людвигу не продаст, это его собственное, что потом, возможно, поможет выкарабкаться из любой бездны. Иногда казалось, что рядом кто-то есть, что кто-то дышит в унисон, смотрит, улыбается чуть насмешливо. Тихие, едва слышные шаги, тень скользит по опущенным векам, и нет сил открыть глаза, посмотреть на тень, прогнать ее… остается только лежать, молча и неподвижно. Лежать и ждать — не то Людвига, не то смерть. Что быстрее — крылья, сотканные из тысяч и тысяч мертвых душ, или сверхскоростная воздушная яхта?

Он не знал, сколько времени прошло до того момента, когда хлопнула дверь оранжереи и рядом на стул грузно опустился австрияк. Яхта оказалась быстрее. Через несколько секунд холод отступил. Кровь, заструившаяся по венам, казалась обжигающе горячей и нестерпимо живой. Дориан осторожно вдохнул и открыл глаза.

— Еще пару часов протянешь, — вместо приветствия сказал Людвиг.

Если бы Вертаск мог, он бы поежился. Сейчас, чувствуя, что собеседник полностью в его власти, Повелитель сбросил обычную маску добродушного дядечки — в конце концов, ни для кого в Братстве не была секретом его настоящая личность, равно как и некоторые безусловно предосудительные пристрастия.

Впрочем, последнее он благополучно скрывал от Вацлава Пражски, хотя как — до сих пор оставалось загадкой. Загадкой, которая сейчас в самую последнюю очередь волновала Дориана.

Людвиг сидел возле его кресла, смотрел чуть презрительно, явно наслаждаясь полнотой своей власти. Петербуржцу стало не по себе — он не помнил уже, когда последний раз был настолько зависим от кого-либо.

— Перейдем сразу к делу, раз уж у нас так мало времени, — с трудом сказал он.

— Я рад, что ты так решительно настроен, брат Дориан, — улыбнулся австрияк. — Но кто же тот фантастический везунчик, которому удалось отправить тебя на тот свет?

— Почти удалось, — поправил Вертаск.

Людвиг снова улыбнулся. Ох, и скверная же это была улыбка!

— Пока что — удалось. Весь вопрос в том, уговоришь ли ты меня вернуть тебя оттуда. Но все же, кто это был?

— Неважно. Что ты хочешь в обмен на спасение моей жизни?

Дориан знал, что пока Людвиг добирался, он тысячу раз продумал, что именно хочет получить. Торговаться бессмысленно, и он уже готов был отдать все.

— Твою базу, разумеется. Полную и полностью. Что еще ты можешь мне предложить?

И в самом деле — разумеется. Что ж еще? Вся информация, которой владел Дориан. Вся его осведомительная сеть, весь компромат, позволявший держать в узде многих видных деятелей по всему миру — политиков, бизнесменов, популярных музыкантов… Одним словом — все. Кроме, разве что, денег — но вот уж в чем-чем, а в деньгах Людвиг не нуждался. И это мерзкое дополнение — «полную и полностью»…

Оно означало, что Людвиг хочет действительно все и полностью. У Дориана не останется даже копии.

— Ты хочешь забрать у меня все, — не вопрос — утверждение.

— Я даю тебе жизнь. Тебе не кажется, что это дороже, чем все? Остальное ты со временем заново отстроишь.

— Но тебя уже не догоню.

— Именно. Ты знаешь, что старик хотел сделать тебя своим преемником?

— Нет.

— Теперь знаешь. Впрочем, теперь он передумает. Так что, ты согласен? Ах да, вот еще что: в качестве бонуса и, так сказать, компенсации за мой поспешный перелет — ты же знаешь, как я не люблю летать! — ты назовешь мне имя того, кто тебя убил.

— Почти убил, — черт. Черт, черт, черт!

Он ведь почувствует ложь… Назвать имя — значит, он уже не сможет оправдаться в глазах Вацлава даже тем, что принесет столь ценную информацию. Впрочем… Людвиг не побежит докладывать главе Братства, это точно. А Дориан — побежит. Это его шанс… единственный шанс.

— Это можно считать твоим согласием?

Он помедлил едва ли дольше двух секунд.

— Да. Я согласен на твою цену.

— Тогда назови имя, и я начну. Только помни, что я лучше всех чувствую ложь.

— Не подавись такой информацией, брат Людвиг, — не удержался Вертаск. — Ты хорошо слушаешь?

— Более чем. Говори.

— Это был Теодор Майер, — улыбаясь, сказал петербуржец. Он отчаянно жалел, что в той мутной пелене, что застилала сейчас его взгляд, не может видеть лица австрияка.

— Ты… ты шутишь! — выдавил тот через полминуты. — Он же умер!

— Он спросил меня, допускаю ли я, что мощь Повелителя может помочь вернуться с того света? Я ответил, что, видимо, да. Он ухмыльнулся, и сказал, что теперь у меня есть возможность проверить. И ударил.

— Но, может…

— Нет. Это был именно он. Я уверен на сто процентов.

— Что ж… — Людвиг почти уже обрел свое обычное хладнокровие. — Надо сказать, что ты проверил весьма успешно. Правда, это оказалась не твоя мощь, но это уже детали. А теперь закрой глаза и расслабься. Не надо ничего принимать или преобразовывать, я все сделаю сам. Просто лежи и получай удовольствие.

I. II

Звон двоичного кода,

Мед восьмигранных сот…

«В век компьютерных технологий среднестатистический человек всего лишь процентов на тридцать состоит из плоти и крови. Остальные семьдесят процентов составляют нули и единицы двоичного кода. Мы живем в информационном поле мировой паутины. Проснувшись, первым делом не делаем зарядку, не идем умываться, не завтракаем — мы включаем комп. Новости узнаем не из газет, а читаем на новостных сайтах. Друзьям не звоним, а пишем в сети, не встречаемся, а болтаем по веб-камере, заменяя ею живое общение.

Даже сексом заниматься научились по камере, еще чуть-чуть — и браки начнут заключать в сети, а там и до цифровых детей недалеко… Мы не можем без компов, мы не осознаем, насколько становимся уязвимы, лишившись привычного источника информации, пока не лишимся его. А еще не осознаем, насколько мы уязвимы, имея доступ в сеть. Или давая сети доступ к себе? Бесконечные строчки двоичного кода, целый мир в цифровом формате, от края до края — нули и единицы, и не узнаешь ни Бога, ни черта, ни самого себя в этом беспределе, пока он управляет тобой. А он будет управлять вечно.

И лишь одна возможность есть отделить от себя нули и единицы, вырваться из силков кода, порвать сеть, опутывающую тебя — отказаться от сладкого наркотика. Просто взять и выбросить это все из себя — сайты, социальные сети, джейди, блоги, информационные и развлекательные порталы с миллионами ссылок… Перестать быть рабом сети. Хотя бы перестать в ней развлекаться.

Нет, конечно же, есть еще одна возможность. Но она — для исключений. Для тех, кто способен стать не нулем и не единицей, а кем-то отдельным. Кто способен выйти из сети, встать не над нею, но в стороне от нее, управлять ею, не позволяя ей управлять собой. Кто выделится из толпы, но не попадет при том в толпу, пытающуюся выделиться. Кто-то, кто, быть может, и существует.

Но мы, безвольные пленники сети, даже не заметим его, если он окажется рядом. Нам и не положено — мы здесь никто, мы нули и единицы, бесконечные и одинаковые». Знал бы неизвестный сетевой автор о том, насколько же он прав — и далеко не только в отношении инфосети!

Коста усмехнулся, мысленно заменяя понятия сети и сайтов на паутину Закона и то, что Закон оставляет простым жителям планеты — смысл остался прежним, разве что только стал еще более пугающим. И страшнее всего было задать себе вопрос: «А я — вырвался из сетей Закона? Я — встал в стороне от Закона, получив возможность в той или иной степени управлять им, или мне только так кажется?».

Было страшно — но Коста задавал себе этот вопрос раз за разом, и всегда давал самому себе утвердительный ответ. Да, встал. Да, получил возможность. Слишком много лет крылатого вела вперед вера в правильность собственных действий, в свое право нести крест, в право искупления через наказание. Он не стремился ни к чему конкретному, у него не было общей цели — он просто существовал, выполняя свою функцию. Теперь все изменилось. Теперь цель была, и была свобода, и осознанное решение делать именно то, что он делал.

Но дало ли ему это возможность встать отдельно? Или выделившись из одной толпы, он попал в другую толпу?

«Нет, сегодня определенно хватит работать», — Коста с досадой потер виски, пытаясь отогнать сверлящую боль.