К нам едет… Ревизор 2 - Валерий Александрович Гуров

Я вышел на улицу, вдохнул холодный ночной воздух и снова растворился в темноте.

Город спал — неподвижный и чужой. Ночь уже отходила, но утро ещё не разгорелось, словно бы отсрочивая наступление нового дня.

Когда впереди показалась гостиница, я внезапно ощутил накопившуюся усталость, всю разом. Всё, что держало меня ясным и собранным в архиве, исчезло почти мгновенно. Вместе с усталостью пришло и осознание — теперь у меня на руках бумаги, из-за которых люди могут не просто потерять должности, а лишиться свободы и, возможно, жизни.

Едва я зашёл в гостиницу, ощутил, как здесь было тихо и душно. Лестница поскрипывала под ногами, будто жаловалась на столь раннего гостя. Я поднялся к нашему номеру и уперся в дверь, закрытую изнутри на засов.

Будить Алексея Михайловича я не хотел, потому на ощупь провёл рукой по стене возле косяка. Там почти сразу наткнулся на тонкую металлическую шпильку, торчавшую из трещины между брёвнами. Приметил я ее давно, когда-то она служила креплением для крючка или полки и осталась здесь как забытая мелочь, на которую никто не обращал внимания.

Я осторожно подцепил её ногтем и вынул, примерил к щели между створками двери и медленно вставил туда. Дерево было старое и податливое, и вскоре, чуть расширяя для неё ход, я нащупал деревянную планку засова. Осторожно поддел её и потянул вверх, доска едва слышно скрипнула. Я плавно сдвинул засов и открыл дверь.

В комнате царил полумрак, в котором предметы угадывались лишь по силуэтам. Алексей Михайлович спал прямо в одежде поверх покрывала, будто собирался лишь прилечь на минуту и не заметил, как заснул. Сапоги стояли рядом с кроватью, сюртук был расстёгнут, а рука свешивалась с постели так беспомощно, словно он весь извёлся в ожидании и потому заснул. На столе стояла погасшая сама собою свеча с оплывшим воском.

Я закрыл дверь так же осторожно, как открыл, и прошёл к столу, стараясь ступать мягко, чтобы не разбудить его. Освободив внутренний карман, разложил на столе украденные оригиналы ведомостей и тетрадь.

Я же спать пока не собирался, а ещё несколько минут стоял над столом, сосредоточиваясь. Свеча давно погасла, и я осторожно снял с подсвечника огарок, нащупал на столе кресало и, прикрыв ладонью фитиль, высек искру. Пламя вспыхнуло, затем выровнялось, и жёлтый свет раздвинул полумрак комнаты, возвращая предметам их очертания.

Я достал ту папку официальных отчётов, что уездная администрация передала ревизии накануне. Всё это тоже легло на стол. Слева легли оригиналы из архива, справа — чистые, аккуратно прошнурованные отчёты, представленные ревизии. Посередине — тетрадь Мухина.

Я лишь на секунду отвлёкся в мыслях, полюбопытствовав про себя, очнётся ли он теперь либо же утром, и тут погрузился в сравнения.

Сначала всё выглядело так одинаково, что на мгновение я даже усмехнулся собственной ночной тревоге. Те же названия ведомств, выведенные одной рукой, те же даты… Бумаги словно отражали друг друга, и если бы я не знал, откуда взял левую стопку, то, пожалуй, и сам поверил бы в их полное совпадение.

— Вот ведь, — прошептал я, — всё так чинно и благопристойно, что даже неловко сомневаться.

Я наклонился ближе к столу, подвинул свечу и начал сверять строки одну за другой. Сначала различия казались случайными и почти незначительными, но чем дольше я всматривался в цифры, тем отчётливее проступала закономерность. Объёмы закупок в правой стопке неизменно оказывались больше, суммы расходов увеличивались, а некоторые строки были закрыты задним числом.

И самым страшным было не то, что цифры не совпадали, а то, что совпадало всё остальное. Структура документов оставалась прежней до последней строки. Это была переписанная версия реальности, тщательно перенесённая на чистую бумагу. В трех разных вариантах…

В голове сама собой сложилась последовательность, настолько ясная, что от неё стало не по себе.

Сначала создавался настоящий документ — всё же всем ответственным за это, очевидно, и самим хотелось знать и видеть, как идут дела. Затем появлялась исправленная версия. Оригинал же исчезал. Переписанный документ становится официальным, а реальные значения кратко заносились в тетрадь Мухина, который, судя по всему, и был центром черной бухгалтерии уезда.

Ревизии, стало быть, показывали отредактированную форму действительности. Резную ширму.

Я перебрал несколько листов из левой стопки и вдруг заметил то, что заставило меня замереть. В «оригиналах» не было подписи Голощапова. На сопроводительных листах оставались лишь следы печати, словно документ прошёл через его канцелярию, но не через его руку. Я быстро перевёл взгляд на правую стопку и почти сразу нашёл то, что искал: здесь стояли и подпись, и печать, заверявшие уже переписанный текст.

Я долго смотрел на эти листы и почувствовал холодное осознание: передо мной раскрывается механизм куда более сложный, чем простая кража казённых средств.

Так что же выходит? Это не Голощапов, словно паук, создавал подлог, это не он занимался переписыванием цифр. Да, он заверял готовый результат, ставил подпись на документе — том, что уже прошёл через чужие руки и чужую волю.

Я медленно откинулся на спинку стула, чувствуя, как усталость уступает место холодной ясности. Голощапов не управлял этой схемой. Он был лицом власти, её печатью и подписью, но явно не тем человеком, что творил цифры в ночной тьме и решал, какими им быть.

Но ведь… Если глава подписывает такие бумаги, значит, он знает, что происходит, и прекрасно понимает, что вся система трещит по швам. Именно поэтому он так торопился расположить к себе ревизию, превращая проверку в дружеское знакомство, угощения и бесконечные разговоры о гостеприимстве.

Похоже, что в уезде власть оказалась не единой, а разделённой.

Я смотрел на стол и начал мысленно выстраивать путь каждого листа, лежавшего передо мной. Вот документ создаётся в ведомстве, затем отправляется в канцелярию, откуда попадает в архив, после чего его представляют на подпись главе и только затем он становится официальным отчётом. Эта цепочка казалась настолько естественной и логичной, что я почти видел её перед собой, словно схему на доске. Но ночная сцена упорно не вписывалась в этот порядок.

Так какой же из этапов пути должен выглядеть иначе, чтобы всё совпадало?

Я медленно провёл пальцем по краю одного из листов и остановился, когда мысль, наконец, обрела форму. Подмена происходила между архивом и подписью главы, в том самом промежутке, который до этой ночи казался мне самым безопасным и незаметным звеном — таким, что я даже не вносил его в этот теневой маршрут.

— Значит,