Зауряд-врач - Анатолий Федорович Дроздов

машет рукой он. — Что они понимают в медицине? В академиях этому не учат. Для них главное — убрать раненых с передовой. А что с ними будет дальше, не интересует. Оттого везде нестроение и беспорядок. Медицинская помощь в руках разных ведомств. Военные лазареты, госпитали Красного Креста, земств, тыловых организаций. Координации между ними нет. Раненых везут, куда бог на душу положит. Причем, всех — легких и тяжелых. Первых мы могли бы лечить здесь, рядом с фронтом. Зачем тащить их в тыл? Вторым оказать первую помощь и распределить по госпиталям в соответствии с профилем. Нет, тащат валом. В результате пока тяжелых довезут — повязки в гное. Отсюда гангрена и ампутации. Это еще в лучшем случае. В худшем — помощь опоздала.

М-да. А я удивлялся, почему в лазарете мало раненых.

— Не первый год бьемся в эту стену. Результата никакого, — Карлович замолкает, затем трясет головой. — Не будем о грустном. Лекадия, спойте!

Призыв подхватывают за столом.

— Леокадия Григорьевна, просим!

Хирургическая сестра некоторое время отнекивается, но по лицу видно, что просьба ей приятна. Озадаченный поручением санитар приносит гитару. На грифе — бант. Леокадия берет инструмент и подстраивает струны.

— Как грустно, туманно кругом,

Тосклив, безотраден мой путь,

А прошлое кажется сном,

Томит наболевшую грудь.

Ямщик, не гони лошадей,

Мне некуда больше спешить,

Мне некого больше любить,

Ямщик, не гони лошадей…

Голос у Леокадии звучный, поет она замечательно. Понятно, почему просили. Это романс в этом мире есть, как и многое другое. Здесь были Пушкин и Лермонтов, Тургенев и Толстой. А вот Достоевского не случилось. Наверное, оттого, что не было дела петрашевцев. Их не судили, не приговорили к смерти и не инсценировали казнь. Молодой Достоевский не пережил потрясения и ожидания смерти, не отправился на каторгу. В результате Россия потеряла писателя. Возможно, к лучшему. Не люблю Достоевского — депрессивный он.

— Как жажду средь мрачных равнин

Измену забыть и любовь,

Но память — мой злой властелин —

Все будит минувшее вновь.

Все было лишь ложь и обман,

Прощай и мечты и покой,

А боль незакрывшихся ран

Останется вечно со мной…

Леокадия умолкает. Все аплодируют, я — тоже.

— Еще! Еще!

Сестра не заставляет себя упрашивать и поет дальше. Смотрю на нее. Лицо раскраснелось, глаза закрыты. А она симпатичная. Не красавица, но приятная. Сколько ей лет? Тридцать точно, возможно, больше. Мужа нет — это я знаю. Таких замуж не берут — считают слишком эмансипированными. Женщин-врачей в России мало. Те, что есть, — акушерки. Леокадия выучилась на хирургическую сестру. Это редкость. Своего добилась, но заплатила одиночеством. А любви хочется, вон как поет! До печенок пробирает. Почему русский романс такой грустный? Отчего в нем столько тоски? Чувствую, что впадаю в меланхолию. Накатывают воспоминая. В эти дни я гнал их — потерянного не вернуть. Но теперь они пришли. Никогда мне не вернуться в свою уютную квартиру, старательно и с любовью обставленную. Не придти в госпиталь к коллегам, не поболтать с ними о делах. Не зайти в современную операционную с медицинской техникой новейшего поколения. Жены у меня нет — развелись, но есть дочь Даша, студентка МГУ. Мы с ней были близки. Как она пережила мою смерть? Наверняка рыдала. Ничто ее не утешит. Ни компенсация от государства за отца, ни наследство. Завещание я составил в ее пользу. Квартира и деньги, что скопил, достанутся ей. Но это не заменит отца. А мне никто не заменит ее. Как же плохо! Мир расплывается…

Леокадия умолкает, в комнате воцаряется тишина. Поднимаю взор — все смотрят на меня. Почему? Ах, да, я плакал. Совсем расклеился. Смахиваю слезы со щек.

— Извините, господа! Вспомнилось.

— Потеряли близкого человека?

Это Леокадия. Ей-то что?

— Родителей. Я их очень любил.

Это правда. Отец умер в 1999 году — сердце. Мать — десятью годами спустя. Рак. И я, врач, не смог им помочь… Но что до этого людям в чужом мне мире? Чувствую себя неловко. Не следовало пить.

— Хотите, я спою?

Оживились. Певец из меня никакой, но народ нужно отвлечь.

— Просим! — раздаются голоса.

— Гитару? — Леокадия протягивает инструмент.

— Не умею, — развожу руками. — Я — а капелла.

— Если смогу — подыграю, — говорит она. — Начинайте, Валериан Витольдович!

Как мне не нравится это имя! Но другого не предложили…

— Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал, молчали дома.

Белой акации грозди душистые

Ночь напролет нас сводили с ума…

Вступает гитара. Леокадия уловила мотив.

— Сад весь умыт был весенними ливнями,

В темных оврагах стояла вода.

Боже, какими мы были наивными!

Как же мы молоды были тогда!

В час, когда ветер бушует неистово,

С новою силою чувствую я:

Белой акации гроздья душистые

Невозвратимы, как юность моя.

Умолкаю, следом стихает гитарный перебор. В комнате — тишина. Робкий хлопок, второй — и собрание вдруг взрывается аплодисментами.

— Браво! Брависсимо!

Особенно стараются сестрички. Странно. Неужели понравилось? В моем мире мне медведь на ухо наступил, а тут, значит, могу? Аплодисменты постепенно стихают.

— Замечательно! — говорит Карлович. — Не хуже Леокадии Григорьевны.

— Куда мне? — развожу руками. — Леокадия Григорьевна неповторима.

— Льстец! — грозит она пальцем, но выглядит довольной. Вот и хорошо. Здесь она, похоже, главная певица. Зачем мне враг?

— Душевная песня, — продолжает надворный советник, — но не вам петь про ушедшую юность. Правда, господа?

За столом смеются.

— Завидую я вам, Валериан Витольдович! Бог дал вам редкий талант. В такие лета и так оперировать! Вспоминаю себя после университета. Руки дрожали… Вот что, голубчик! Подсаживайтесь к Леокадии Григорьевне и порадуйте нас пением. У вас это хорошо получается, а вдвоем будет еще лучше. Я прав, господа?

В ответ звучат аплодисменты. Делать нечего, беру стул и перемещаюсь.

— Что будем петь? — спрашивает Леокадия.

— Гори, гори, моя звезда.

— Знаю! — кивает она и кладет пальцы на струны. Вступаю первым.

— Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви, приветная!..

— Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда…

— подхватывает Леокадия…

Банкет закончен, идем к флигелю — мы все в нем живем, только Карлович ночует в своем кабинете. Там