«Генерал Сорви-Голова». «Попаданец» против Британской Империи - Сергей Бузинин

Лоцман, проводив удаляющийся катер унылым взглядом, понуро поплелся в ходовую рубку, судорожно отхлебывая из плоской фляжки. За то время, пока он преодолевал расстояние от кабестана до трапа, ведущего наверх, настроение его несколько поправилось. По крайней мере, комингс рубки он перешагнул уже с кривоватой, но улыбкой, правда, более присущей гладиатору, отправляющемуся на арену к десятку львов, чем морскому волку, пропахшему солью и ромом.

Представившись капитану и вахтенному штурману на сносном французском, лоцман плюхнулся в принесенное специально для него плетеное кресло, сунул в рот трубку с изрядно закопченным чубуком, однако, достав огниво, почему-то передумал и, горестно вздохнув, начал отдавать распоряжения по следованию на стоянку.

Как только «Одиссей» закончил маневр и стал на якорь на своем месте, к вящей радости экипажа, находившемся с подветренной от порта стороны, лоцман, выяснив дату и время отхода парохода, запросил шлюпку и, не желая задерживаться на борту, сдержанно попрощался и ссыпался со штормтрапа.

– Все яду смертельного принимаете, Всеслав Романович? – насмешливо бросил Кочетков, поднимаясь по трапу. – Мало того, что свой организм губите, так еще и старпому нервы терзаете. Он, бедный, как вас с горящей папиросой видит, аж с лица спадает.

– Что ж тут поделаешь, Владимир Станиславович, – улыбнулся Арсенин, выпустив несколько табачных колец, – ежели наш любезный мсье Политковский – человек тонкой душевной организации. Мы, русские, заветами Салтыкова-Щедрина живем, который, помнится, говаривал, что суровость российских законов несколько смягчается их поголовным неисполнением. Так что такое деликатное дело, как перевозка динамита, куда как безопаснее доверить поляку – у него отношение к законопослушию совершенно иное… Не считая иные положительные моменты: матросики теперь только на баке курят, даже машинная команда. Даже я, на его старания глядючи, иной раз переживаю, что он и меня на бак курить выгонит, уж больно ему наш груз не по душе. Хотя нельзя не заметить, что благодаря взрывчатке в трюмах нас всюду в первую голову обслуживают. Вот и здесь и стоянка отдельная, и лоцман вне очереди, и снабдят всем необходимым в ближайшие сроки, лишь бы поскорее сплавить.

– День добжий, шановны паны! – Из глубины ходовой рубки послышался веселый голос Политковского. – Вы тут видами наслаждаетесь или косточки мои обмываете?

– И вам доброе утро, Викентий Павлович! – При виде старпома Арсенин потушил папиросу. – Большей частью мы о преимуществах, кои нам груз дает, говорили. Хотя и вас добрым словом помянуть не забыли. Может, вы и правы, что курить бросать надо, да никак не выходит. Ночью да в шторм только табачок и спасает. А уж если еще и бокальчик коньячку да с папироской… м-м-м… Хотя, как только окончательно бросить надумаю, по проторенной вами тропке пойду. Сдается мне, что лучший способ проститься с курением – возить от фрахта к фрахту одни только динамиты.

– Вы, Всеслав Романович, можете сколь угодно иронизировать над моим нежеланием взлететь на воздух оттого, что какой-нибудь олух папиросы в неположенном месте курить вздумает… – с вызовом начал свою тираду старпом, но взглянув на капитана, все еще удерживающего в руке потушенную папиросу, осекся на полуслове. Сменив тон на более ровный, он продолжил:

– Ей-же-ей, если бы какой-нибудь умник придумал менее опасную для транспортировки взрывчатку, я ему если не памятник поставил, то в коньяке, его, благодетеля, утопил точно!

– Что ж вы кровожадный-то такой, Викентий Павлович! – расхохотался Арсенин. – Благодетеля – и утопил! Прознает ученый люд про такую вот благодарность, вовек вам новшеств не дождаться! Право слово, ваши опасения все же напрасны! Ну, взорвался «Европеец» в Аспинвальском порту, и что с того? Это ж когда было? Дай бог памяти, в шестьдесят шестом! Да и не динамит они везли, а нитроглицерин. Вот ежели б и мы эту адскую водицу перевозили, тогда б и я с вами за компанию переживал, вот ей-богу!

– И все же я считаю, что нынешний наш фрахт чересчур опасен, – упрямо буркнул Политковский. – И что по возвращении в родные пенаты надо бы с нанимателя дополнительную сумму истребовать. Так сказать: «За испуг!»

– Да будет вам спорить, господа! – Кочетков, вступив в разговор, примиряюще развел руки. – Вполне возможно, что в скором времени наш мир познакомится с новой взрывчаткой, о которой так мечтает Викентий Павлович!

Заметив вопросительный взгляд старпома, он пояснил:

– Если помните, в шестьдесят третьем у нелюбимого вами Нобеля завод по производству нитроглицерина в Геленборге взорвался…

– Уж лучше бы он сам вместо того завода взорвался… – непримиримо проворчал Политковский, невольно прерывая собеседника. Осознав свой просчет, он вновь осекся и, виновато склонив голову перед Кочетковым, попросил его продолжить рассказ.

– Так вот, – Кочетков ответным кивком принял извинения. – В том самом году немецкий химик Йозеф Вильбрандт, изучавший свойства толуола[28], обработал его азотной кислотой. И хотя способность нового вещества взрываться не вызывала сомнений, на данное изобретение никто не обратил внимания. Однако ж не далее как полгода назад Генрих Каст, да-да, тот самый химик из Германии и специалист в области взрывчаток, занялся исследованиями именно тринитротолуола. И у меня есть все основания полагать, что вскоре сумрачный тевтонский гений явит миру новое ужасное оружие.

– Да разве ж от этих немцев чего доброго дождешься, – недоверчиво пожал плечами Политковский, пристально вглядываясь в копошение на верхней палубе, где череда матросов принимала мешки с углем с баржи. После недолгого наблюдения он, заметив что-то, на его взгляд, неладное, перегнулся через поручень и прислушался к происходящему внизу.

– Хоменко! Три якоря тебе в глотку! Ты какого черта мешки на палубу кидаешь! Ты же не Черная Маска и не в цирке! Их не кидать, их класть надо! Ак-ку-ра-тно! Нежно, как ты зазнобу укладываешь! Ты теперь у меня эту палубу от угольной пыли языком вылизывать будешь! – орал возмущенный боцман.

– Пся крев! – повернувшись к собеседникам, возмутился старпом. – Ну опытный же матрос, не первоходок, а такой дурью мается! Вот всыплет ему боцман по первое число, а я еще и без берега оставлю, будет знать, как барствовать! Кстати, об увольнениях. Всеслав Романович! Я тут список набросал, вы его гляньте, может, какие пожелания будут.

Арсенин взял протянутый ему старпомом лист, пробежался по нему взглядом и удивленно приподнял брови, зацепившись за одну из фамилий:

– Я смотрю, вы и Троцкого на берег отпустить решили? А ведь, помнится, все списать его порывались. Если не секрет, чем он ваше расположение заслужить умудрился?

– Да как вы его из машинной команды на камбуз перевели, так он себя только с хорошей стороны и показывает. Я, признаться, поначалу от него какой-нибудь выходки и там ожидал, чего-нибудь вроде соли в чай вместо сахара или чего похуже, ан нет! Кок на него не нахвалится, мало того, что расторопный парень, говорит, так еще и пару рецептов новых подсказал… Уж на что его Артемий свет Кузьмич поначалу невзлюбил, так и тот в его сторону если и ворчит, то редко и только по делу.

– Никак наш боцман любителем гастрономии заделался? – ехидно хмыкнул Арсенин. – Так сказать, проникся высоким искусством кулинарии?

– Проникся. Искусством. Но не кулинарии. – Политковский, выдерживая достойную иных театральных подмостков паузу, озорно блеснул глазами. – Вы не поверите, господа! Намедни, после второй склянки, выхожу на верхнюю палубу и слышу, как с бака «Гори, гори моя звезда…» доносится, да так чисто и красиво… Я, естественно, прямиком на бак, а там от матросов не протолкнуться. Но все, дыханье затая, тишком сидят, а Троцкий со всевозможной аффектацией романсы выводит, да так, что даже Ховрин слезу украдкой смахивает. Чего скрывать, я и сам заслушался. Настоящий русский соловей – вылитый Саша Давыдов! Мне в Москве на его представлении в опереточном театре довелось побывать, так слово чести даю – Троцкий ничуть не хуже!

– Саша Давыдов – русский соловей, говорите? – вопросительно шевельнул бровью Кочетков. – Как же, как же, припоминаю такого. Только, любезный Викентий Павлович, абсолютной точности ради замечу, что соловей он отнюдь не русский и даже не цыганский. Это ежели по национальности судить. Да будет вам известно, что Давыдов – это только сценическое имя, псевдоним, а на самом деле эта звезда русского романса является армянином, и звать его по рождению Арсен Давидович Карапетян, родом из Вагаршапате.

– Матка боска Ченстоховска! – вспылил Политковский со всей присущей польскому шляхтичу горячностью. – Я бы попросил не порочить славу нашего русского искусства! Ежели человек с таким чувством способен русские романсы петь, к чему к нему в родословную-то заглядывать? Или, по вашему мнению, мне как поляку тоже русские пословицы произносить заказано?