Москва 2042 - Владимир Войнович

Майор узнал меня сразу. Говорил он со мной очень заискивая и многократно извиняясь.

– Прошу прощения, виноват, очень извиняюсь за беспокойство, в принципе мы вас ни в коем случае не стали бы проверять, но исключительно по незнанию вы можете провезти что-нибудь такое, что понимаете, извините.

И еще несколько раз извинившись, сообщил, что в моем багаже обнаружены некоторые предметы, к ввозу в Москореп не разрешенные.

– Например? – спросил я, стараясь держаться невозмутимо.

– Например, вот это, – сказал таможенник и, взяв мой фотоаппарат Никон, тут же его раскрыл.

– Что вы делаете! – закричал я. – Вы же засветили пленку! Разве у вас нельзя фотографировать?

– Что вы! Что вы! – испугался майор. – Ну конечно же, можно. Особенно вам. Вам можно делать все, кроме того, что нельзя. Пожалуйста. – Он пододвинул ко мне аппарат. – Фотографируйте на здоровье. Я только вот это вынул, а этим вы можете пользоваться сколько угодно.

– Вы что, ненормальный? – спросил я. – Что я буду делать этим без этого? Гвозди забивать? Или орехи колоть?

– Ради Гениалиссимуса! – Он приложил руку к груди. – Вы с этой вещью можете делать все, что вам угодно, в пределах ваших потребностей. Но у нас, извиняюсь почтительно, фотографическими аппаратами пользоваться разрешается, а светочувствительными элементами – нет.

С этими словами он тут же выкинул на стол еще шесть комплектов пленки, которые я перед отъездом купил в Кауфхофе.

– Интересно, – сказал я, – что за глупые правила. У вас что же в Москорепе вашем вообще ничего нельзя фотографировать?

Таможенник недоуменно посмотрел на Смерчева и опять на меня.

– Извините, не понял, – сказал он. – У нас в Москорепе можно фотографировать что угодно, где угодно и кого угодно. Но только без пленки.

– Ну как же так, – сказал я растерянно. – Я видел вашу газету. И там фотографии. Они же делались не без пленки.

– Совершенно справедливое замечание! – захихикал таможенник. – Но снимки в газетах делаются для государственных потребностей, а у вас потребности личные. Они знают, что можно заснять на пленку, а вы, я ужасно извиняюсь, можете и не знать. И по незнанию можете отобразить какие-нибудь такие, понимаете ли, теневые стороны нашей действительности и тем самым привлечь внимание службы БЕЗО. Зачем же вам это нужно?

При упоминании службы БЕЗО я оглянулся на Сиромахина. Он стоял как раз позади меня.

– Уступите ему, дорогуша, – сказал мне Дзержин Гаврилович. – Лучше уступить часть и сохранить целое, чем потерять все.

Считая спор оконченным, таможенник отодвинул пленки в сторону и продолжил свою работу. Мне пришлось тут же узнать, что я могу сколько угодно пользоваться своим магнитофоном, но не кассетами и не батарейками. Батарейки были вынуты и из моего портативного приемника фирмы Грюндиг. Насчет имевшихся у меня блокнотов и шариковых ручек майор совещался с кем-то по телефону, и мне эти предметы были великодушно оставлены. Но после этого майор вытащил на свет божий флоппи– диск с симовскими глыбами.

– А это что?

– Это? – удивился я. – Разве вы не знаете?

Переглянувшись с генералами, таможенник пожал плечами.

– Нет, такого никогда не видел.

– Но компьютеры у вас есть?

– Конечно, есть, – сказал Смерчев. – Но у нас не такие, у нас большие компьютеры.

– Но это же не компьютер, – попытался я объяснить. – Это пленка для компьютера.

– А для чего она нужна? – спросил таможенник.

Я сказал, что пленку вкладывают в компьютер и на нее записывают всякие там программы или тексты.

– А на этой что записано? – спросил таможенник и стал рассматривать флоппи– диск на просвет, очевидно надеясь разглядеть там какие-то буквы.

– А на этой записаны романы одного предварительного писателя. Да вы наверняка его знаете. Его фамилия Карнавалов.

– Карнавалов? – таможенник вопросительно посмотрел на Смерчева, который ответил ему пожатием плеч.

– Как? – удивился я. – Неужели вы никогда не слышали фамилию Карнавалов?

Таможенник смутился. Коммуний Иванович покраснел.

– Ну как же, – сказал я, -неужели вы даже в предкомобах Карнавалова не проходили?

Оказывается, нет, не слышали. И не проходили. – Надо же! – подумал я. – Да кто бы мог себе это представить! Я в свое время думал, что люди в будущем могут забыть кого угодно, но только не Симыча. Бедный Симыч! Стоило ли, ворочая глыбы, так напрягаться, чтобы через каких-то шестьдесят лет они стали совершенно безвестными?

Ну а раз так, что же мне бороться за вещь, которая со временем утратит всякую цену? И когда таможенник отложил флоппи-диск в сторону, я не стал возражать. В конце концов, я не для того сюда приехал, чтобы раскидывать глыбы, которые никому не известны. Лучше уж я дам почитать кому-нибудь свои книги.

Тут как раз до моих книг и дошло. Они были у меня уложены на самом дне чемодана. Таможенник поинтересовался, что это за книги, и я не без гордости сказал, что это мои собственные книги.

– Ваши собственные? – переспросил он.

– Ну да, – сказал я. – Мои собственные. А что вас удивляет?

– Видите ли, – стал помогать мне Коммуний Иванович. – Классик Никитич…

– Слушайте, – перебил я его, – да перестаньте же вы называть меня этим идиотским именем. Если уж вы вообще не можете обойтись без подобных кличек, называйте меня просто Классик, но без всяких Никитичей.

В другое время я мог бы и промолчать. Но тут я был очень уж раздражен всеми этими странными и непонятными церемониями, от которых я за время своей жизни в диком капиталистическом обществе немного отвык.

– Хорошо, хорошо, – сразу же согласился Смерчев, – Если вы не хотите отчества, мы будем называть вас просто Классик. Я только хотел сказать, дорогой Классик, что в нашем обществе нет частной собственности. У нас все принадлежит всем. И эти книги тоже не могут считаться вашими собственными.

Я был ужасно измучен. У меня болела голова. От усталости, от жары, от того, что я не выспался и целую вечность не похмелялся. И от всех противоречивых впечатлений этого дня.

– Вы понимаете, сказал я Смерчеву, – чтобы вы ни говорили, эти книги мои собственные. Не только потому, что они принадлежат мне как вещи. Но и потому, что я их сам собственной своею вот этой рукой написал. – Для убедительности я даже потряс рукой у самого смерчевского носа. Надеюсь, вы согласны, что эта рука моя собственная и принадлежит мне, а не всем.

– А вы, оказывается, собственник! – кокетливо заметила и покачала головой Пропаганда Парамоновна.

– Слушайте, взмолился я, обращаясь одновременно и к таможеннику, и ко всем комписам. Что вы меня с ума сводите? Почему вы не разрешаете взять с собой мои книги? Я же не собираюсь торговать ими или как-то на них наживаться. Но может быть, мне захочется их кому-нибудь подарить.

– Вы собираетесь их распространять? – в ужасе спросила Пропаганда Парамоновна.

– Что значит распространять? возразил я. Не распространять, а дарить. Хотите я вам подарю экземпляр?

– Мне? Зачем? – отшатнулась Пропаганда в испуге. Мне это не надо, я на предварительном языке вообще не читаю.

Я видел, что и они все взвинчены и возбуждены. Разговор наш давался им трудно. Но ведь и я не железный. Тем более, что день у меня был такой тяжелый. Не выдержав всей этой глупости, я просто сел на пол, обхватил голову руками и заплакал. Надо сказать, это со мной не часто бывает. Я с детства не плакал, а эти комуняне за один день довели меня до слез дважды.

Я видел: Смерчев толкнул в бок Искрину Романовну, и она кинулась ко мне.

– Ну что вы! Что с вами! Ну зачем же плакать? Ну успокойтесь же! Не надо плакать. Не надо, миленький, дорогой, Клашенька…

Клашенька? Я понял, что это уменьшительное от слова классик. И вдруг мне стало так смешно, что у меня плач сам собой перешел в хохот. Я не мог удержаться, давился от смеха, катался по полу. Все комписы растерянно топтались надо мной, и кто-то из них сказал что-то про доктора.

– Не надо никакого доктора, сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. – У меня уже все прошло. Я все понял и ни на что не претендую. Вы можете выкинуть все мои книжки хоть на помойку, только объясните, почему вы их так боитесь? Вы же сами мне сказали, что читали их в предкомобах.

– Не читали, а проходили, – ласково улыбнулся Смерчев. То есть некоторые знакомились и подробнее, но другим учителя вкратце пересказывали затронутые вами темы и идейно-художественное содержание.

– Ага! – понял я разочарованно. – Вы мои книги проходили. Но читать их запрещено, как и раньше.

– Ни в коем случае! – решительно возразил Смерчев. – Ну зачем же вы так плохо о нас думаете? У нас ничего не запрещено. Просто наши потребности в предварительной литературе полностью удовлетворены.