Звонок из Мемфиса - Андрей Михайлович Коротаев

Богли назвал.

– Хищения особо крупных размеров. Сколько ни прячь нажитое, оно всплывет. Г… не тонет, учитывая развитие электронного контроля. Раскаиваешься ли в делах своих?

– Не знаю, что сказать.

– Говори – раскаиваюсь.

– Раскаиваюсь.

– Обещаешь не грешить.

Богли с изумлением смотрел на отца.

– Скажи «обещаю», – подсказал Оливер-Гермоген.

– Обещаю.

– Отпускаются тебе грехи твои. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Исполнишь епитимью – пятьдесят поклонов.

– Хорошо, святой отец.

Богли склонил голову, отец Гермоген перекрестил его.

– Это формальности, но исполнять их надо. Самый большой формалист – Бог. Ибо все он дал в формах и буквах. А кто самый большой неформал? Тоже Бог – поеже доступны ему все формы. Цеховики предложили тебе заняться кофе с чаем?

– Да, откуда ты знаешь?

– Как у Бога источник жизни – Иисус, так в Москве источник черного нала – Цеховики и Кооператив, да ты и сам знаешь.

– Кто же мне поможет?

– Чудо.

– Ты серьезно? Я же две трети отдаю Бафомету.

– Осторожнее, сын мой, со словами в этих святых стенах. Все, что ты делаешь, ты делаешь для него. Чем лучше ты это делаешь, тем выше твой статус, тем больше твоя доля. Доля – плата за риск. Твои проблемы – это не проблемы Бафомета и Кооператива. Понял?

– Да. Но как бы взаимопомощь… братство.

– Ты можешь обратиться к Бафомету, сын мой, когда захочешь умереть. Только тогда. Проверено… не мной. Пойдем на трапезу. И, что бы ты ни думал, я давно не член Кооперации, худого мне не надо. О душе пора подумать, – он позвонил в колокольчик.

Вошел послушник.

– Сергий, распорядись об ужине в хоромах «Царских».

Настоятель командовал привычно, словно не покидал Кремль. Стол был накрыт на двоих в трапезной для чинов начальствующих.

– Ну, помолимся, поедим. Повторяй за мной – Отче наш, иже еси на небеси и на земли…

Сын покорно склонил голову.

– Ты давно причащался-то?

– Отец родной, я слова такого даже не знаю.

– Научу и слову сему. Останься на ночь. Утром на службе постоишь. Исповедуешься. Авось проблемы и уйдут.

– Не уйдут! Одна у меня дома сидит.

– Какая?

– Девушка.

– Так ты к старости жениться надумал? Ну, благослови тебя, Господи, дело хорошее, но трудное. Матери твоей семьи на пять лет хватило, потом исчезла. В загул ушла. Вся силиконовой стала. А была красивой девкой. Приезжала как-то, назад просилась. Так я теперь монах, взять старую обратно не могу, но она особо-то не изменилась. Сколько ж ей, – Отец Гермоген посчитал в уме, – да 86 лет. Что медицина нынче с бабами творит. Уму непостижимо. Или они с медициной. Ты-то мать видел?

– Да, видел. Деньги регулярно высылаю.

– Вот правильно. Как-никак мать.

За разговорами время пролетело незаметно. Отец отлучался только раз, минут на десять по своим надобностям. К глубокому вечеру Оливер отпустил сына, проводив до яхты.

– Ангела-хранителя тебе в дорогу. Поезжай. Да, я там выяснил кой-чего про Хищенкина О. К. Это не следователь, а кодовое обозначение статьи, по которой идет следствие, – хищение особо крупное. А сдал тебя Гелик, старая лиса. Гореть ему в аду. Свою шкуру спасал. Не переживай, станешь у меня послушником в огородах коз пасти. Келью подберу потеплее, поуютнее. Будешь как сыр в масле кататься.

– Утешил, – тут Эстома осенило: – Так тебя сослали?

– И меня! Прости, сынок, хотелось как лучше, чтобы жизнь твоя сложилась. Дед твой хотел такого же. Дед деда. Дед прадеда. Если бы не эти треклятые сикхи.

– Деды все здесь лежат?

– Нет, кто где, по монастырским погостам. Это наша карма, сын.

Они обнялись. Отец только усугубил беспокойство Эстома.

Вице-премьер прилетел на дачу глубокой ночью. Медея спала. Богли посмотрел на спящую красавицу, задавшись вопросом – можно ли укрыться в монастыре вдвоем? Наверное, можно. Но этот блестящий алмаз выведет из строя любой ладно работающий механизм, особенно монастырский. Решив, что Бог заметит с небес его старания, Богли отбил на веранде перед луной пятьдесят земных поклонов. После тихонько пробрался в спальню и лег рядом с Медеей, обняв ее словно спасательный круг. Сон чиновника был беспокойным. В конце концов Медея отодвинулась от него, и Эстом уснул, утонул в океане из собственных страхов.

С утра, собрав немногочисленные вещи, они заехали в Национальный Дом Универсальной Торговли – НАДУТь. Воспользовавшись тем, что Богли ушел в свои думы, вручив ей кредитку, Медея купила чемодан модных вещей. И самостоятельно уложила купленное в яхту, оставшись довольной обновками. Отобедав в ресторане универмага, они отправились на юг – край, напоминающий рай. Всю дорогу Эстом молчал. Медея, не придавая этому значения, смотрела индийский сериал, часто хохоча и выпивая шампанское. Богли угрюмо взирал то на нее, то на экран. В эпизоде, где сикхи в черных одеждах отрубают главному герою голову, ему захотелось разрыдаться. Но сдержался.

– Обожаю индусов, – размышляла девушка. – Жизнь длинная, а времени нет. Так сказал принц возлюбленной перед смертью. Красиво?

– А за что его казнили?

– Отец хотел видеть наследником другого. Но и новый полюбил ту же.

Эстом вздохнул, представив, как он лишится головы, а Медея перейдет следующему вице-премьеру. Романтика!

Глава 2

Гога

Отдых пары не заладился с самого первого дня прилета в Батуми. Нехорошие мысли роились в голове Богли. Он не мог отвлечься, пил и срывался на грубости. Девушка стала избегать разговоров с ним, а потом отгородилась от мужчины стеной молчания. Если случалось им обменяться словом, то они быстро переходили на повышенные тона. Настроение обоих безвозвратно портилось.

Оставалось лишь найти повод прекратить отношения. И он нашелся. На второй день отдыха Эстом с приятелем Гогой Василашвили встретились на модном пляже «Жги Москву!». Друзья устроились на шезлонгах в тени, бросив легкие рубашки на стулья. Крупный, средних лет, покрытый густой растительностью представительный грузин Гога держал в руках сигару «Салют Родины», стряхивая пепел в металлическую плошку. Курить на пляже запрещалось, но для Гоги делали исключение. Эстом выглядел как ядовитая бледная поганка на фоне здорового, загоревшего грузина. Офисная, бумажного цвета кожа Богли вызывала у отдыхающих жалость своей белизной и красными расчесами от укусов злых подмосковных слепней. Эта нелепость раздражала Эстома: он мечтал о загаре, как у местной публики. Дело, которое объединяло Богли с Василашвили, было криминально-щепетильным и касалось узкого круга лиц. Точнее, двух группировок – Московского кооператива министерских товарищей и Общества тбилисских цеховых подпольщиков. Влиятельные кланы связывали обязательства и взаимное недоверие. Первое приносило доход, второе – проблемы. Внешне их