Фантастика 2025-46 - Маркус Кас

Разговор шел на французском языке, каковым Манефа Полуэктовна не владела, и при упоминании своего имени она вопросительно посмотрела на мужа. Аполлон Фридрихович перевел:

— Дорогая, француз интересуется, почему вы не пьете.

— Передайте ему пожелание пойти в собачью задницу.

Клюгенау улыбнулся и сообщил месье Граммону:

— Она предложила выпить водки за здоровье Великого Императора всех французов. Господа офицеры поддержат тост дамы?

Господа офицеры встретили предложение одобрительными восклицаниями, и по знаку хозяина кухарка выставила на стол огромную бутыль из почти прозрачного стекла с красочным этикетом и залитым сургучом горлышком.

— Это все нужно выпить? — с опаской уточнил капитан.

— Не переживайте, у нас есть еще! — успокоил Аполлон Фридрихович. — Винокурня Леонтия Шустова на Мясницкой! Поставщик двора Его Величества! Хлебная слеза! Дар русских полей! Ну и прочее…

Клюгенау долго бы еще изрекал похвалы в превосходных степенях, но его супруга решительно взяла дело в свои нежные ручки:

— По полной!

— Что она говорит?

— Неполный стакан оскорбляет славу французского оружия.

— Да?

— Устами женщин и младенцев часто говорит Господь.

— Хорошо! — Капитан поднял налитый расторопной кухаркой стакан: — Vive la France! Vive l'empereur!

Аполлон Фридрихович проследил за движением кадыка месье Граммона и тут же сунул ему соленый огурец:

— Вот! С личного огорода его светлости князя Александра Федоровича Белякова-Трубецкого.

Француз вяло отмахивался, но, справившись с мучительным кашлем и вытерев слезы, переспросил:

— У вас князья работают в огородах?

— А у вас разве нет? — в свою очередь удивился Клюгенау. — Впрочем, вы, кажется, что-то говорили о перемирии?

— Я говорил? — Живительное тепло, разливающееся по всему организму, сделало течение мыслей капитана вялым и тягучим. — Наш Император намерен добиться не перемирия, а капитуляции.

— Чьей?

— Разумеется, вашей.

— Извините, господин Граммон, но я не воюю с Францией.

— Да? — Вялость вдруг сменилась необыкновенной легкостью. — Это легко исправить: прикажите подать перо и бумагу.

После того как все та же кухарка (единственная прислуга в доме, не считая конюха) принесла писчие принадлежности, капитан некоторое время потратил на освоение ручки со стальным пером. Удивительное и странное устройство… И в чернила не нужно макать каждый раз. Потом несколько минут ушло на сосредоточивание. Или сосредоточение? Впрочем, это неважно… главное, чтобы строчки получились ровные. По возможности, конечно.

— Извольте, месье Клюгенау! — француз протянул Аполлону Фридриховичу исписанный лист.

— Что это?

— Документ, в котором Франция объявляет войну непосредственно вам! — Граммон рассмеялся удачной шутке. — За это нужно выпить!

— Непременно, — согласился поручик, бережно складывая бумагу. — Водки?

— Да! За победу французского оружия мы будем пить русскую водку!

Пока офицеры аплодисментами благодарили командира за свежий каламбур, Манефа Полуэктовна спросила у мужа:

— Чего это они?

— Войну мне объявили.

— Нести вторую бутыль?

— Пожалуй, две…

Где-то перед рассветом скрипнула дверь спальни, и сидевший на кровати Аполлон Фридрихович повернул голову. Супруга…

— Чему обязан столь позднему визиту?

Как и водится в приличных семьях, чета Клюгенау спала раздельно, дабы не нарушать благочестие излишним… хм… Да и возраст, точнее, разница в нем. Согласитесь, в пятьдесят четыре года тяжело быть героем не только на войне. Особенно не на войне!

— Что делать, Аполлон? — с несвойственной ранее фамильярностью спросила Манефа Полуэктовна и присела рядом. — Ты уже придумал?

Аполлон Фридрихович с неожиданной теплотой, появившейся впервые за пять лет совместной жизни, провел кончиками пальцев по щеке, застывшей от нечаянной ласки жены:

— Манечка… то есть… да, мне не оставили выбора.

Звякнули детали разобранного для чистки многозарядного пистолета, и этот звук будто пробудил Манефу Полуэктовну:

— Нам не оставили выбора.

— Ты женщина и не должна…

— Перед алтарем… Помнишь? И в радости, и в горе… Не спорь.

Только сейчас Клюгенау обратил внимание, что его супруга одета в мужское платье, и в тусклом свете ночника обрисовывается нечто, заставляющее сердце биться быстрее, а дыхание стать прерывистым и горячим. Как же хороша, право слово!.. Может быть, немного подождать с войной?

— Манечка…

Манефа Полуэктовна улыбнулась, отчего милые ямочки на щеках стали еще соблазнительнее, но тотчас приобрела прежнюю серьезность:

— Идем, Аполлон, нас ждут великие дела!

Какие именно дела, супруга не уточнила, но нервный жест, которым стиснула рукоять висящей на поясе мужниной шпаги, недвусмысленно выказывал намерения. Брунгильда! Нет, валькирия!

— Дорогая, в первую очередь нужно позаботиться об офицерских денщиках и ординарцах.

Манефа Полуэктовна небрежно отмахнулась:

— Я еще с вечера велела отнести им мадеры. Много мадеры.

Едва слышный скрип половиц. Свет от горящих во дворе костров проникает в окна и отбрасывает на стены причудливые тени. Две фигуры в темноте… Одна в дурацком завитом парике, съехавшем набок, другая радует глаз (если бы было кому смотреть) приятными округлостями в нужных местах. Тишина. Тяжелый запах, от которого становятся дыбом волосы и бежит холодок по спине.

Шепот:

— Не старайся перехватить глотку, душа моя. Ты и так вся перепачкалась… Знаешь, сколько сейчас стоит новый сюртук?

— Но ведь закричат!

— Если все сделать правильно, то никто не закричит. Пойдем, покажу.

Скрип половиц сменяется звуком открываемой на смазанных петлях двери. Торопливые и в то же время мягкие шаги… Опять тишина. Что-то звякнуло…

— Вот видишь, шомпол в умелых руках как бы не надежнее ножа или шпаги. Господина Граммона сама или помочь?

— Сама. Обратил внимание на ухмылку этого мерзавца?

— Когда он говорил о государе императоре?

— Нет, когда меня глазами раздевал.

— Вот сука…

— Аполлон…

— Прости, дорогая, это непроизвольно.

Французский капитан умер с улыбкой на лице. Неизвестно, что ему снилось, но спи спокойно, дорогой господин Граммон, так и не вернувший себе приставку «де». Извини, но ты сам начал эту войну.

Ближе к полудню, там же.

Аполлон Фридрихович благодарил Господа, надоумившего когда-то Клюгенау-старшего перейти в православие из лютеранской ереси. Иначе он бы ни за что не построил в Кошелкино каменную церковь. Не Господь, разумеется, а покойный Фридрих Иоганнович. Зато теперь за крепкими стенами нестрашны французские пули, и с колокольни открывается замечательный вид на деревню. Да, замечательный вид… и возможность обстрела, разумеется.

Когда супруги пробрались в храм с десятком ружей и мешком боеприпасов, священник отец Сергий пришел в ужас и долго не мог поверить в случившееся. Неужели вот эти люди, перепачканные кровью, как мясники, и есть их набожные и благочестивые помещики?

Но Манефа Полуэктовна решительными действиями не позволила изумлению перейти разумные пределы:

— Доложите о состоянии вверенных вам людей, отче.

— Так это…

— Понятно. Аполлон, душа моя, раздай оружие добровольцам. Надеюсь, таковые здесь найдутся?

Нашлись, и не только на оружие. Народ охотно завалил двери подручными средствами, а развернутый вопреки возражениям отца