Виновны в защите Родины, или Русский - Тимофей Круглов

Подвернулся обмен на квартиру в Риге. И молодая семья тайком поднялась с места, с большим трудом разорвала отношения с комбинатом, а значит, со всем городом — и оказалась в Латвии. Было это в 86-м году. А уже через год в Прибалтике начали поговаривать о независимости. Дальше — больше. В 89-м году, когда Иванов перешел из школы на работу в Интерфронт, Коновалов опять снялся с места, в очередной раз попробовал убежать, найти спокойное место в сходящем с ума мире. Но выбора особого уже не было, еле успел перебраться к брату — на Ставрополье… Формально — в Россию. А что там будет, на Юге, рядом с Чечней, через год-два — лучше и не думать. Коновалов уехал, Иванов остался. Теперь поезд ушел окончательно, надо было жить дальше. А значит, сопротивляться.

— Конечно, не думали мы тогда в таких категориях. — Валерий Алексеевич нагнулся, пошарил в траве и аккуратно срезал крепенький боровичок — грибы в вырицких лесах этой осенью высыпали на славу. — Все было куда прозаичнее, человек не скотина — ко всему привыкает. Я вот теперь вспоминаю те дни и сам не верю, что не было сегодняшней запоздалой истерики, криков. Каждый занял свою сторону и просто жил дальше. Ситуация подвисла надолго, и это, оглядываясь назад можно твердо сказать, позволило разрушить, казалось, нерушимый Союз. Капля камень точит.

Перечитывал Розанова — так он когда еще писал, что в России лучших людей всегда отсылали на окраины. Самых деятельных, инициативных, энергичных, умных, порядочных. Из центра России — в Прибалтику, Среднюю Азию, на Кавказ, в Польшу, Финляндию. А в какой-нибудь Костроме да Туле, Орле и Курске оставался кто?

И ведь это повторилось в советское время. Сбросили в революцию миллионы лучших русских людей в эмиграцию, положили на полях Гражданской войны.

Потом, уже в СССР, подгребли остатки лучших — и снова их на окраины… Строить, учить, поднимать народное хозяйство. И все это отрывая от самой России! От России, и без того обескровленной революцией, двумя мировыми войнами! Главным ресурсом делились — русскими людьми! И теперь грузины какие-нибудь с эстонцами называют это «русификацией»! И теперь сами же стонут латыши с литовцами, что некому работать, что специалистов нет, людей нет! А нас называли «оккупантами» и «колонизаторами»! И что же? Снова в 91-м году «сбросили» лучших русских людей, отправленных в командировки на окраины империи. Десятки миллионов лучших людей! Кого оставили в России? А кем стали там, в национальных республиках, лучшие русские люди, превратившиеся в эмигрантов поневоле, в людей второго сорта? Как можно было не просто пожертвовать русскими людьми, но и сделать все, чтобы они ассимилировались на окраинах или даже превратились в ненавистников предавшей их Родины?!

Не сформировалась еще единая русская нация! Иначе не было бы ни 17-го года, ни 91-го в XX веке! Не было бы двух гражданских войн. Двух, потому что русские в России в 91-м году фактически, без всяких преувеличений, пошли войной против тридцати миллионов русских, отправленных из России в национальные републики! — Валерий Алексеевич махнул рукой и свернул в ельник, побрел дальше, внимательно вглядываясь в седой мох под ногами. А я не стал спорить и даже отвечать на. на оскорбление, брошенное в лицо, по сути, всем россиянам. И мне в том числе. Тоже мне — «лучшие русские люди»…

Нервничает человек. Тяжело перенес переезд. Формальности, покупка квартиры, дома; ремонты, обустройства, больная жена. Перевез же еще и родителей, и тещу, и тетку жены — инвалида, остававшуюся одну. Всем надо было квартиры в Латвии продать, здесь купить, вещи перевезти, ремонт всем сделать, помочь бумаги оформить. Да тут любой нервное истощение заработает. А сосед еще ничего. Так, побурчит и снова оттаивает. Интересно, он что, в самом деле считает, что в России нашей одни олухи остались? Представляю, что будет, если опубликовать все это, да еще перед выборами… Да ничего не будет. Нам всем действительно дела нет, кто и что о нас скажет. У нас вон Зурабов есть да Греф с Чубайсом — всегда можно душу отвести. Этих снимут, так снять, при необходимости, всегда есть кого. А Иванов мой — кто он такой? Да никто. Пусть радуется, что вообще пустили в Россию из милости. А то слишком много стал разговаривать!

Как там он писал?.. Где-то у меня была его тетрадь со стихами — выпросил на денек, а потом себе оставил. Уже год лежит, а он даже не вспомнил!

Растаять в уюте обманчивых стен капитальных, В тепле раствориться и ласке заботливых глаз, И тихо вздыхать о проблемах, увы, матерьяльных. И настучать на «Ромашке» короткий рассказ.

А в этом рассказе, всего на пяти лишь листочках, История жизни, случайно родившейся здесь. Случайность — на графике судеб рассчитанных точка. И грусти осадок, и Завтра неясная взвесь.

«Неясная взвесь»… Вот так вот взять и плюнуть в лицо всей сегодняшней России! И мне вместе с ней! «Лучшие русские люди». Скромнее надо быть!

Обида долго во мне не проходила, мы даже с грибов вернулись по домам разными путями. Но вечером постучалась в окошко Катя, позвала чаевничать. Пришлось идти.

Глава 5

Рощин — редактор интерфронтовской газеты «Единство» перехватил Валерия Алексеевича на лестничной площадке, перегороженной металлической решеткой, у которой сидел ночной дежурный. Редакция и видеоцентр Интерфронта, которые курировал Иванов, располагались на четвертом этаже старого дома на Смилшу. Освобожденные члены Президиума Республиканского совета — немногочисленные штатные сотрудники ИФ — размещались этажом выше. Решетку, отделяющую верхние, интер-фронтовские этажи от остального здания, поставили совсем недавно по настоянию Сворака, председателя Координационного совета ИФ, по совместительству курировавшего вопросы безопасности.

— Валера, погоди! Малаховский свежий номер привез, там твой фельетон, я гонорары расписал, можешь получить у Натальи.

— Уф-ф! Ты псевдоним хоть поставил?

— Да я уже запутался в твоих псевдонимах! Подписал Ржевским. Или надо было другой?

— Нет, тот для серьезных статей, а для фельетонов — Ржевский, все правильно. Ты хоть вычитал сам? Я же успеваю писать только на коленке, в трамвае. На службе некогда — в кабинете днем не протолкнуться.

— Да чего там вычитывать, все равно материалов не хватает! Особенно жанровых. Засушим газету политическим официозом от старперов, а сейчас это — смерти подобно.

— Ну, в желтизну нам тоже скатываться нельзя, пусть «Молодежка» пишет про изнасилование пионерки индийским слоном.

— Да при чем тут желтизна, Валера? Просто должно же быть живое слово, чтоб за душу хватало, а не только вести с фронтов и «подвалы» от профессоров, преподающих марксизм-ленинизм и историю партии!

— Должно! Ты редактор, вот и трудись! Я тебе еще две ставки выбил, что ты от меня еще хочешь? Ладно, я сейчас к Алексееву, а потом Петрович нас с ленинградцами в кабак поведет, давай присоединяйся, тебе будет полезно познакомиться!

— Так они еще в студии, на нашем этаже! Интервью снимают!

— Что, все еще снимают? Вот засада! Я думал, уже закончили. Ладно, Володь, пока Наталья еще не ушла, получи у нее мой гонорар, а? И жди меня с ленинградцами в кабинете.

— Я-то получу, только завтра подойди расписаться, ты же знаешь, у Наташи строго все!

Отмахнувшись, Валерий Алексеевич прошел на четвертый этаж, заглянул налево — в открытую дверь редакции, за которой скрылся Рощин, отметил, что сотрудники еще на местах, повернул направо по коридору, стянул по пути свежий номер «Единства» из груды пачек, сваленных прямо у дверей экспедиции, и, развертывая на ходу газету, остановился у железной перегородки, отрезавшей от мира интерфронтовскую видеостудию «Альтернатива». За дверью чуть слышно бубнили — ребята еще записывали интервью. Иванов не стал врываться посреди съемки. Уселся в коридоре на казенный деревянный стул, закурил и пробежал глазами свой фельетон на последней полосе свежего номера. Пару раз досадливо поморщился, найдя опечатки, удовлетворенно улыбнулся карикатуре, сопровождавшей материал, потом бегло окинул взглядом первую полосу — просто так, для порядка, содержание каждого еженедельника все равно обсуждалось на редколлегии. Вытянул горевшие огнем ноги и попытался расслабиться. Но, как обычно после прочтения своих материалов, расслабиться не давало чувство неудовлетворенности сделанным. Ничему не удавалось последнее время отдаться целиком.

Иванова, как и других немногочисленных штатных сотрудников, буквально разрывали на части. Движение республиканское, сотни тысяч людей, тысячи активистов, требующих решить вопрос, помочь тем или этим, одобрить инициативу, пресечь крамолу. Конечно, главный удар принимали на себя лидеры — Алексеев и Лопатин. Валерий Алексеевич, как и все председатели различных комиссий Республиканского совета, старался заниматься только своими вопросами, их и так было «выше крыши». Он старался не отсвечивать лишний раз, не лез туда, куда не просили, но все равно постоянно появлялись проблемы, вроде бы не относившиеся к вопросам его служебной компетенции, но решать которые приходилось именно Иванову. Впрочем, в таком положении были все.