Журнал Наш Современник 2007 #7 - Журнал Современник

- Ёлки! Ну иди же сюда, чего встал-то?

Но нет никакой стенки - все будет происходить на их глазах.

- Ну, ты идешь или нет?

Как хорошо раньше было: мужское и женское обучение в отдельных школах. Он бы пошел в женскую - там, по крайней мере, не делали бы больно.

- Ей-Богу, я сейчас за ним сам схожу. Человеческого языка не понимает. Аспирант, уже раздраженный, быстро приближался, отражаясь в расширенных зрачках Тулипина.

- Пойдем, кашей накормлю. Тебе мама дома геркулесовую варит? Плохо ты кашу кушаешь.

Очень сильная рука схватила легкого Тулипина за воротник и потащила туда, где стояли остальные.

Одноклассники, слегка утомившиеся за урок, ждали от перемены зрелища, их руки и ноги требовали быстрых сильных движений, и Тулипин для них в этот момент был источником огромного удовольствия.

Аспирант волочил его за собой, а Тулипин со страхом смотрел на девушек, ожидая в любой момент, как выстрела, что какая-нибудь из них случайно повернет голову в его сторону, и тогда горячий океан позора накроет его с головой.

И действительно - одна, другая, еще одна, еще… Их глаза жалили его незащищенное сердце. Но девушки смотрели без всякого интереса или сочувствия и опять углублялись в учебники, которые держали на весу, или возобновляли прерванный на мгновение разговор. И только тут Тулипин вспомнил, что уже несколько лет видят его в смешном, стыдливом, униженном положении и просто привыкли к этому. Для них роль Тулипина - самая низкая ступенька среди одноклассников, среди всех учеников школы, среди всех людей, которых они знали, - низкая, ниже уже некуда - эта

ступенька будет под ногами Тулипина все время, и его положение так же не может измениться, как не может помолодеть лицо Географа, Тулипин сейчас прекрасно понимал все это, может быть, в тысячный раз приходил к этой мысли, и в тысячный раз режущее чувство позора стало притупляться. Появилось другое ощущение - что жизнь забыла про него, несется себе вперед, он пытается зацепиться за ее бока, и эти железные бока толкают его. Жизнь, которая подобрала под свое крыло Аспиранта, Макара, Леху, Геракла, девушек и даже старика Географа, - для него эта жизнь чужая. Но она единственная и всеобщая - другой жизни, для которой он был бы своим, на земле нет. И тут уж ничего не поделаешь. Как ни бейся о прутья - клетку не сломаешь.

Аспирант подводил Тулипина все ближе к окну, а Тулипин уже не чувствовал ни страха, ни позора. Просто надо немножко потерпеть - потерпеть до звонка на урок. Он, конечно, сможет - ведь он терпел и дольше.

- Тулипа! - радостно крикнул Макар и хлопнул его по спине. Потом он взял Тулипина за плечи и с умилением сказал:

- Ты мое золото, ты мое солнышко! Совсем меня забыл. Ну, куда ты без коллектива, куда ты без коллектива? Ты должен жить общими интересами. А то стоишь один, травиночка моя. - И Макар разворошил Тулипи-ну волосы.

- Тулипа, хочешь йогом стать? - сказал Гера. - Вот! Гера достал из кармана огрызок карандаша.

- Тебе надо тренировать железы внутренней секреции. Половая потенция укрепляется карандашами. Вот этот карандаш - последнее слово американской медицины. Он просто кишит мужскими гормонами. На!

И Гера поднес огрызок ко рту Тулипина.

- Откройте рот и скажите "а…".

- Ну не надо, - хотел сказать Тулипин, но не успел договорить, так как Гера под общий смех ловко втолкнул огрызок ему в рот. Тулипин попытался выплюнуть, но Гера зажал его рот рукой и развернул его к себе спиной так, чтобы было удобно. Тулипин стал давиться.

- Сейчас блевать начнет.

- Мерзость.

Тулипин выплюнул карандаш. Гера, очевидно, почувствовал раздражение:

- Макар, устроим ему треугольник?

- Давайте все. Становитесь.

Девятиклассники стали кругом. Гера крепко схватил Тулипина и сильно, обеими руками бросил его в сторону Шефа. Шеф поймал и толкнул дальше по кругу. Утраченное было веселье разыгралось еще сильнее. В глазах зажегся азарт. Если Тулипин падал, его тут же хватали, и он снова - совсем не тяжелый, щуплый - летел из рук в руки. Тулипин пытался вырваться из круга, но это только распаляло, вводило в раж. Со всех сторон кричали: "Давай! Давай! Давай!"

Но вот Тулипин попал в руки к Макару. Тому, видно, захотелось чего-то еще. Макар завел руку Тулипина назад, так что он согнулся.

- Ну и щуплый у тебя зад, Тулипа. Кто хочет поставить автограф?

Девятиклассники вошли во вкус, и многие почти сразу провели подошвами кроссовок по согнувшейся спине от воротника до поясницы, оставив на синем пиджаке серые длинные полосы пыли. Через некоторое время на всем костюме - и на пиджаке, и на брюках - трудно было найти чистое место.

Какой-то четвероклассник или пятиклассник подбежал к Аспиранту и, хватая его за руку, запальчиво спросил:

- А если он вам сдачи, сдачи даст?!

Аспирант, глядя на ребенка, засмеялся и ласково ответил:

- Он чрезвычайно воспитанный человек.

То, что сказал пятиклассник, услышал и Тулипин. Но слова "дать сдачи" прозвучали для него чуждо, неестественно и наивно. Все равно что остановить мчащийся по шоссе самосвал. И в то же время они задели его. В них слышалось что-то давно позабытое, очень хорошее. Но чувство это

7*

удержалось всего несколько секунд, будто кто-то далеко-далеко махнул Ту-липину платком. Махнул несколько раз - и всё.

В руках Макара чувствовалась такая сила и ловкость, что Тулипин ощущал себя не человеком, которого Макар держит за руку, а мотыльком, которого схватили за крыло.

Звонок словно буравил дырку в голове.

- Макар! Отбой!

- Тулипа, ты только в класс в таком виде не ходи. А то начнется: кто? где? когда? Иди, отряхнись в туалете.

Когда Макар отпустил его руку и все они, все эти очень сильные и ловкие парни наконец-то пошли от него прочь, Тулипин не чувствовал ничего, кроме огромного облегчения и большой благодарности школьному звонку и вообще миру за то, что он дал ему передышку.

В эти минуты, когда можно было свободно вздохнуть, когда рядом уже никто не стоял, в эти минуты не думалось о следующей перемене, в душе было только облегчение.

Тулипин вспомнил, что так и не нашел одежды, учебников и тетрадей. Конечно, все или почти все надо искать в кабинете географии. Но там уже другой класс. При этой мысли Тулипин почувствовал волнение. Он забыл о том, что весь в пыли. Он боялся зайти в чужой класс, представляя, как незнакомые глаза, целое море чужих глаз, смотрят на него, представляя так ясно, что несколько раз напряженно сглотнул.

Подняв легкий портфель, Тулипин направился в туалет и только там как следует рассмотрел следы нашествия, казалось, целой армии подошв на его брюки и пиджак. Он стоял посреди умывальной в растерянности, даже не пытаясь отряхнуться. Туалет в таком виде он посещал не в первый раз. У него появилось такое ощущение, будто на сердце сверху положили подкову. Очевидно, это ощущение бывает у доброй старой собаки, которую просто так, спьяну, побил хозяин. Старая добрая собака забирается в дальний угол и при этом совсем не скулит, а просто смотрит на противоположную стену остановившимся, бесконечно долгим взглядом.

Тулипин открыл кран умывальника и отдернул руку - от обыкновенной холодной воды он почувствовал чуть ли не режущую ледяную боль в пальцах. Он поплевал на ладони и стал машинально стирать пыль. Он тер рукой штанину, и его обессиленной, загнанной душе хотелось чего-то теплого, согревающего. И мысли Тулипина сами потекли в сторону мягких, милых-милых, нежных черт овального лица с высоким белым лбом, того лица, на которое трудно не смотреть. Но стоило этому родному лицу заметить взгляд Тулипина, он, словно в шоке, вздрагивал, мгновенно отворачивался, и сердце, казалось, было уже не в горле, а в самой голове.

Тулипин, стараясь достать послюнявленными руками до нижней части брюк, с такой силой вдруг захотел прижаться своим лбом к коленям Жени Белозеровой, старосты класса, что ему стало невмоготу.

Для Тулипина она была самой большой мукой, гораздо большей, чем любая перемена. Он прекрасно видел, что Женя презирает его, как и большинство девушек. Тулипин вспомнил, как она давала ему три дня назад поручение в счет общественной работы. Она говорила и старалась не смотреть на него, как стараются не смотреть на обгоревшее зарубцованное лицо. А ему тогда казалось, что он умирает. Он чувствовал себя как рыба на песке, которая мучительно глотает ртом воздух. Тулипин ненавидел тогда всего себя, он молил Бога, чтобы Женя поскорее ушла. Хотя она говорила с ним всего несколько секунд, в этих секундах было все: и боль, и огненный стыд, и любовь, и сознание своего ничтожества, и тонкая-тонкая соломинка.

Сейчас Тулипин никак не мог оттереть следы кроссовок так, чтобы не было заметно. Он выпрямился, решив, что не все ли равно - грязный он или чистый.

Тулипин чувствовал острый запах уборной, нецензурные надписи на грязных стенах словно старались перекричать друг друга, на полу разлилась огромная лужа. Тулипин смотрел, дышал и при этом не испытывал желания побыстрее выйти в коридор. Для него на земле почти не существовало места,