Виновны в защите Родины, или Русский - Тимофей Круглов

Если нужны будут люди все это восстанавливать — сами позовут. А если нет Падать дальше вместе со всеми? Родители, дочь, жена. Как и на что их содержать? Я сходил к холодильнику и снова наполнил высокий стакан. «Да, сказали мы с Иван Иванычем.» Похоже, что, озабоченный последние три года судьбами Родины, я совершенно упустил из виду свою собственную судьбу. Налево пойдешь. Направо пойдешь. Прямо шел — опять никому не нужен оказался. А жизнь как в сказке, чем дальше, тем страшней.

Ничего, кроме обрывков готовых фраз и конструкций, в голову не лезло. «Определенно, сегодня не мой день», — подумал я лениво, следя за нежными облаками над зеленым краешком Межапарка, хорошо видным отсюда, с моего пятого этажа. «…Подумаю над этим завтра!» Я допил джин и на ощупь, аккуратно поставил пустой стакан на холодный крашеный бетон лоджии. Повалился на диван и тут же заснул.

Там, у Врат, ведь тоже есть скамейка?Не прогонит же апостол Петр?Посиди там, подожди меня маленько.Ты скажи ему: «Он обещал — придет!»Отдохни! Когда еще дорогаНа небо покажет поворот?Говорят, у Бога судят строго.Здесь судили. Вдруг там повезет?Ты поспи! Не бойся за ребенка.Там его никто не отберет!Там не будут под одну гребенку,То, что здесь никто не разберет.Было больно? Или было страшно?Прошептала что-то или нет?Знаешь, это было так прекрасно —Я одной тебе скажу секрет.Я тогда как будто был с тобою,Я как будто рядышком летел.Я, ты знаешь, очень был спокоен.Я ведь тоже умер, как сумел.Ненадолго. Оживать страшнее,Чем холодным по земле ходить.Я, наверное, больше не сумеюТак бесстрашно, глупо так любить.Я попью еще немного, ладно?Но кого ни назову женой,Как бы это ни было досадно —Страх любви теперь всегда со мной.Я теперь всегда буду боятьсяПотерять, расстаться, не успеть…Я, конечно, научусь смеяться,Если будет что-нибудь болеть.Посиди, родная, с кем-то рядом.Там, конечно, очередь, у Врат.Только не подсматривай, не надо,Как я тут решу, кто виноват.

Глава 13

Конечно, позвали. Ранним утром позвонил Лешка из Питера. Просто велел телевизор включить. А через час за мной уже заехали. Сводная команда, туда-сюда… Каждой твари по паре. Десантный взвод, отделение ОМОНа, спецназовцы из Москвы — от какой конторы, сам черт не разберет. Ну и я с друзьями — в качестве представителей народа, поддержавшего всей душой ГКЧП. Короче, славная подобралась компашка, хоть и разномастная, и у каждого в ней была своя задача. Действовали по особому плану.

А еще раньше Чеслав Млынник вскрыл по звонку командующего секретный пакет и приступил к исполнению. Пожалуй, только в Прибалтийском военном округе, и особенно в Латвии, режим Чрезвычайного положения был введен в первые же часы с момента его объявления и в полном объеме.

Все, что надо, все было взято под охрану немедленно. Первым шел ОМОН. Захватывал штабы силовых структур, разоружал незаконные военизированные формирования, брал под контроль узлы связи, телевидение и радио. Над Ригой барражировали военные вертолеты, давили на психику латышей, сразу же давших задний ход, заткнувшихся в тряпочку, разбежавшихся по кустам — формировать очередное правительство в изгнании или искать рыбацкую лайву, чтобы попытаться сбежать на ней по проторенному пути — к шведскому берегу.

Вслед за Рижским ОМОНом занятые объекты перенимали под свою охрану десантники. Они же контролировали выезды из города, основные транспортные магистрали и мосты. А омоновцы шли дальше — методично, пункт за пунктом выполняя каждую строчку приказа. Латышское население притихло, извинительно заулыбалось и подчеркнуто красиво заговорило по-русски. Русским было плевать на латышей. Никто не злобился, не торжествовал злорадно. Просто занимались своим делом, надеясь, что вернулась наконец нормальная жизнь, а значит, пора приниматься за восстановление разрушенного за годы перестройки мира.

Министр внутренних дел, тот самый Вазнис, сбежал и пьянствовал на укромной лесной даче на границе с Россией, трясясь и готовясь к расстрелу. Разбежались, как тараканы, все. Вся новая власть тут же рассыпалась, никто не мог найти друг друга, даже если очень хотел. Доставали из тайников партбилеты и сами рысью бежали сдавать оружие. Или просто бросали открытыми ружкомнаты и разбегались по родным хуторам в сельской местности. Все. И та часть милиция, что перешла было на сторону «независимой Латвии», и бандиты из «стражей порядка» Бесхлебникова, и бравый (вчера еще) Первый полицейский батальон «белых беретов» Вецтиранса. Вецтиранс отличился еще и тем, что украл шестьсот с лишним тысяч рублей со счета родного батальона и так потом и не смог за них отчитаться. А кое-кто из политиков уже начал являться к своим вчерашним оппонентам со списками наиболее преданных, по их мнению, сторонников Латвийской Республики.

Такого позора даже я не мог себе представить. Сколько было вони, сколько гонору, сколько обещаний уничтожить русских оккупантов и колонизаторов… Вот вам, пожалуйста! Тот самый случай! Защищайте свою «революцию»! Боритесь всенародно за независимость! У вас есть оружие, у вас есть несгибаемый Народный фронт, у вас все административные и экономические ресурсы республики! Сопротивляйтесь! Воюйте! Стреляйте, режьте из-за угла, грызите зубами! Давайте же!!! Голые, мертвые, но свободные латыши, где же вы?! Ни одного выстрела. Ни одной попытки сопротивления.

Не было никакой революции в Латвии. Не было никаких народных защитников. Не было никакого желания бороться за свободу и независимость. Была халява, в очередной раз обломившаяся из Москвы в результате очередного московского переворота. И кончилась. И никто не пикнул.

А потом халяву снова вернули. И снова из Москвы. Государственность Латвии? Не смешите меня… Народ, на территории которого нет ни одного города, латышами основанного, не может стать нацией, не в силах самостоятельно основать государство, никогда не отстоит его в борьбе. И сейчас, когда я пишу эти строки — в начале 2008 года, я вижу, как снова рушится гнилой курятник, напыщенно названный потомками вечных лакеев — «Латвийская Республика». Рушится под собственной тяжестью, под тяжестью тупой, ублюдочной, жадной латышской пародии на власть и на собственную государственность.

А тогда… Тогда рушилась сверхдержава. Национальные статисты, на которых сегодня многие русские так удобно списывают крушение СССР, никогда не играли в этом значительную роль. Сами мы строили, сами разрушали. Теперь вот отстраиваем заново. Вот она — русская история. Новейшая — в том числе.

Трагедия русских Латвии, да и всех русских, брошенных в 91-м году на окраинах СССР, в том, что им воевать пришлось бы и порой приходилось — не с латышами и грузинами, туркменами и эстонцами. А друг с другом! Противником русских в союзных республиках стала Россия! И значит, воевать в августе 91-го, после невнятного «путча», русским в Латвии, например, пришлось бы с русской армией. С русской милицией. С русским спецназом. С русским народом. Брату — с братом. Братья ведь тоже бывают сволочами, порою большими даже, чем соседи. С этим нам и жить. Этого бы. нам. никогда не забыть!

К вечеру 21 августа, когда уже стало окончательно понятно, что к чему, я позвонил все же на базу, Толяну. Не мог не позвонить. Знал, что звонить нельзя. Знал, что у меня своя задача и свой путь. Что надо обернуться и вживаться. Все знал. Но еще я знал и то, что все равно меня продадут. Так же точно, как продали уже всех нас. И осталось у меня одно желание — справедливости. Порвать на куски, до кого дотянусь, и умереть со своими.

Этим жарким, безветренным, душным августовским вечером кончилась моя первая жизнь. А вторая еще не началась. Я повис в безвременье на тонкой паутинной ниточке. Но я был не один. Против меня была моя страна. Моя Родина. Моя столица — город-герой Москва. Моя армия, — я уже знал это — была теперь против меня. Мой народ, я понял это, был теперь против меня. Но я был не один.

Толян как будто в дежурке сидел, когда я позвонил в Вецмилгравис, — так быстро его позвали!

— Приезжай, Поручик, я знал, что ты позвонишь, помрем вместе! — весело сказал Мурашов. И с той самой минуты меня тоже долго не покидала веселая и злая уверенность, основанная на удивительном чувстве свободы, когда ты летишь в никуда. Когда нет у тебя больше ни Родины, ни службы, ни работы, ни дома, ни семьи, ни будущего. Когда ничего у тебя больше нет Для Родины ты — враг. Для семьи — обуза и опасность. Для себя… Себя уже нет Родится ли новый Иванов — если выживет — время покажет.