Виновны в защите Родины, или Русский - Тимофей Круглов

Мы покурили, допили бутылку и поехали на Варшавский вокзал — покупать мне билет на вечерний поезд. Без Хачика я бы там торчал в очереди весь день, и то не факт, что уехал бы.

Потом Давидов отправился на Чапыгина, а я поболтался по Невскому, безуспешно прошерстил продуктовые магазины в стороне от главного проспекта, перекусил в рюмочной на плошади. уж не помню, как она тогда называлась… Сейчас площадь Александра Невского. Питер все больше и больше стал напоминать иллюстрации к книжкам о революциях, которым город был колыбелью. Слава богу, хоть шоколадок местных накупил дочке. А больше — фиг. Ни гуся финского мороженого, ни консервов, ни просто колбасы, кофе или чая — ничего не удалось прикупить. А в Риге вообще — голяк уже. Доперестраивались. Конечно, все это где-то лежит, затаренное до поры до времени — до окончательной победы Ельцина над собственной страною… Но мне не дотянуться. Ладно, переживем. Я купил еще двадцать пачек «Беломора», чудом подвернувшегося в маленьком ларьке на Владимирском проспекте, сел в метро и поехал на вокзал. Шесть кассет с передачами Невзорова лежали у меня в сумке, да еще Апухтин обещал к поезду привезти перегон со своей камеры на память о моем выступлении с грузовичка на Дворцовой площади.

Синие горы Испании,И водка в хорошей компании,И пачки зеленых банкнот,И тетради аккордов и нот,И все, что случилось ранее, —Не стоит твоих забот.Ведь вот уже скоро годЯ твой персональный Кот.Я твой персональный кодИз слов, привычек, любимых книг.Я твой полуночный крик.Синие горы ИспанииЯ вспоминаю тогда,Когда говоришь со слезами мне:«Останься со мной навсегда!»А я целую твои глаза,А я не знаю, что мне сказать?Валенсия снится мне.А я — молодой жене.

Пройдет время, и я, живой и невредимый, на самом деле прилечу летней ночью в Валенсию. И запах цветов окутает меня уже в аэропорту. А когда утром я выйду на огромную лоджию гостиничного номера с двумя спальнями, кабинетом и отдельной комнатой вместо платяного шкафа. Когда я сяду в плетеное кресло, отопью первый глоток кофе и закурю первую в этот день сигарету… Тогда, этим ранним утром я увижу с высоты своего двадцать второго этажа панораму лежащего подо мной сказочного города: и голубые горы вдали, и даже краешек моря, а главное — небо! Небо будет такого цвета, каким оно могло быть, мне казалось раньше, только в рассказах Хемингуэя. И молодая, очень молодая жена у меня будет — правда, недолго. А еще я объеду всю Европу — от Стокгольма до Кентербери, долечу до Австралии, объеду весь Ближний Восток, который навсегда отобьет у меня желание вернуться, искупаюсь в Индийском океане, попинаю колесо «Стеллса» на американской базе ВВС «Диего-Гар-сиа», схожу в рейс на норвежском танкере, и еще много чего покажет мне Господь в милости Своей для того, чтобы, сидя в Вырице под елками, я больше не рвался никуда и ни о чем не желал, кроме одного — вернуть давно ушедшую музыку, которая в молодости иногда все же слышалась мне в словах.

Когда-нибудь за мной все же придут. Не в Латвии, так в России. Я это твердо знаю. Лишь бы Катю не трогали. Зачем пишу? В надежде, что рукописи не горят и Тимофей найдет мое уцелевшее при небрежном обыске письмо? Не знаю. Я ничего не знаю. У меня давно не осталось секретов и примечательного ничего не осталось — рассказать скучающему человеку при случае. Тогда зачем пишу? Так вспоминать легче. Ведь это была моя жизнь. Какая ни есть, а она у меня одна. Жалко. «Жил-был я. Стоит ли об этом?»

Глава 11

Кассеты с записью передачи Невзорова о Рижском ОМОНе тут же пошли в дело. Одну копию я отдал на базу, за что был упоен в стельку и отлеживался потом все выходные дома под долгоиграющие нотации Аллы и неодобрительные взгляды дочки и даже кота Бегемота. Еще одну копию — со всем циклом — мы размножили в нашей студии в десятках экземпляров и разослали по районным советам Интерфронта по всей республике, а там уже коллеги сами устраивали коллективные просмотры на предприятиях и в различных организациях. Еще одна кассета пошла в войска.

Ко всем невзоровским программам мы подписывали свои документальные фильмы — как производства интерфронтовской студии, так и наиболее значимые совместные с ЛенТВ проекты. Но и этого не хватало. После того как Ленинградское телевидение в Прибалтике блокировали, спрос на Невзорова вырос необычайно. В тот момент Глебыч играл на нашем поле, и мы этим активно пользовались.

Я дозвонился до НТК «600» и попросил права на распространение знаменитого цикла «Наши» в аудио и газетном формате. Невзоров согласился, и тогда мы представили «Секунды» в интерфронтовской газете «Единство» и на радио «Содружество» — один текст, без картинки. И все равно это работало. Главное — результат.

Невзоров не имел тормозов совершенно. Я бы никогда не написал такой текст и не снял такую передачу. Внутренний цензор, тщательно вычеркивающий всякую фальшь, неточность, патетическую фразу, часто мешал мне и многим моим коллегам той поры.

Со временем я тоже от многих сдерживающих факторов избавился. Но Невзоров, конечно, мастер убойной журналистики. Латышские и прочие «демократические» борзописцы на его фоне были лишь лживыми шакалами. Как там у Ильфа с Петровым: «гиены пера и шакалы ротационных машин», не больше. Но зато беспринципность Глебыча с лихвой перекрывала его недюжинный талант и в результате похоронила его самого. Выращивает лошадок — пусть, это не самое страшное, что могло бы с ним случиться, особенно после сотрудничества с Березовским на закате телевизионной карьеры.

«Черные береты», или «18 часов в городе Риге»

«Демократические и независимые» средства массовой информации «суверенной Латвии» достигли совершенства в глушении неугодных им передач, радио и телевидения. Это все в полной мере относится к передачам Ленинградского телевидения, особенно в отношении к материалам Александра НЕВЗОРОВА. Телезрители Латвии могли в этом убедиться еще раз, когда передача «600 секунд», посвященная событиям, в нашей республике, была по-пиратски прервана и заблокирована Латвийским телевидением. (что, впрочем, произошло далеко не в первый раз).

Но, исходя из пожеланий наших читателей, мы связались с А. Невзоровым, и сегодня представляем, вашему вниманию расшифровку передачи, трансляцию которой оборвали в латвийском, телеэфире.

Александр НЕВЗОРОВ и его независимая телекомпания представляют:

ПРОГРАММУ «ПАНОПТИКУМ». РЕПОРТАЖ 21. «НАШИ». Часть пятая и последняя.

Рига. 3 февраля. Штаб Рижского ОМОНа — Отряда милиции особого назначения, отказавшегося подчиниться МВД Латвии и сохранившего верность Союзу.

Эти ребята легко берут в плен генералов, а как-то ради шутки ненавидящему их министру внутренних дел, перехитрив всю его охрану, подложили прямо на стол, прямо в его кабинете записочку: «Привет от «черных беретов», министр!»

Не только здесь, но и во всей стране уже страшная аббревиатура — ОМОН — стала означать нечто большее, чем просто — Отряд милиции особого назначения.

По городу ОМОН передвигается только так: задняя дверь УАЗа нараспашку и в дверь выставлен ствол пулемета, в окна — стволы автоматов. В штабе — пулеметные гнезда, мешки с песком, пулеметы на крышах и на окнах. И всюду, круглые сутки, в руках, на плечах, на коленях, всегда — автоматы.

По сути дела — война. Война, которой никто не хочет.

Не хотят омоновцы, ибо не может хотеть нормальный человек сутками напролет смотреть на мир через амбразуру в пулеметном, гнезде, через совмещение целика и мушки на автомате. Не может, хотеть дом. свой, из которого давно вывезена и спрятана семья, посещать раз в месяц, тайком, ночью.

Каждую минуту ожидаешь, что загремят, очереди и пули защелкают по маленькому дочкиному портрету на стене.

Не хотят и здесь, на хуторах, на дальних и ближних латышских хуторах, где тоже наши. Русские наши. Латышские наши. Всякие. И потому у самых дальних от всех этих политических беснований, даже у латышской крестьянки, муж которой русский, каждую секунду на глазах слезы надежды, страха, беспомощности.

— Что вы плачете?

— Просто вспомнила, когда была война… Я маленькая была, но все помню.

— Что для вас самое сейчас важное? В вашей жизни?

— Чтобы спокойно работать и внуков вырастить, чтобы они ничего не видели такого плохого, чтобы войны не было.

Чеслав. Командир ОМОНа.