Виновны в защите Родины, или Русский - Тимофей Круглов

Но он ведь, Иванов-то, еще и смеет о жизни российской судить, так, как будто не прожил всю жизнь свою по национальным окраинам. Скромнее надо быть, скромнее! Признаться, и я почти два года обогревался у соседского огонька, и многое казалось мне интересным — даже встряхнулся я как-то от свежих людей, начал писать, тряхнув стариной, немудреную книжку о соседе, как о диковинном для наших мест звере. Придумал себе историю, одиночество скрасить решил. Родня помогла мне устроиться материально, присылала денег, не отказывали в помощи дети, но все дальше расходились со временем наши пути.

Все менялось в новой России. И тот уклад, который остервенело пытались разрушить мои бывшие коллеги, неожиданно показался мне куда более теплым и нужным, чем возможность прокатиться среди зимы в Тунис — путевкой в который недавно опять порадовал меня младшенький. А я не поехал — один — на старости лет, что мне делать там, скажите, пожалуйста?

Достал меня, говоря современным языком, Иванов. И друзья к нему приезжают старинные из Риги, и брат из Владивостока, и даже племянник — подводник с Камчатки — к дядьке в отпуск летит! Родители, перевезенные в Питер из Латвии, все лето в гостевом домике проводят, тещу из Риги и ту перетянули. Да и москвичи всякие частят, и из Питера, бывает, приезжают целыми машинами. Смеются, жарят шашлык, о чем-то все говорят, а какой-то музыкант все норовит попеть под гитару — даже цыгане наши заслушиваются. И это Ивановы называют отшельничеством в тихой деревне? Пишет стишата — и не печатает их! Я отослал подборку тайком в «Масонский» — тьфу! — «Московский литератор» — те сразу его напечатали! А он даже экземпляра на память не купил. Снимает художественные фото — и не продает. Печатает огромных размеров картины, рамки подбирает — и раздаривает, ничего не ценя — ни талант свой, ни труд. Ни одной грядки на семнадцати сотках! Все газон, да цветы, да какие-то кусты. Собака не на цепи — бегает свободно по двору, в доме спит на коврах, мебель не грызет, на диваны бархатные не лезет. Сволочь! Брюки мне разодрала ни за что ни про что!

Так вот сидел я за бутылочкой и растравлял в себе злобу. Наполовину шутливо, конечно, что ж я, совсем, что ли, выжил из ума? Ерничал, сам над собою больше подсмеивался, чем над соседом. А рукописи незаконченной было жалко. Я ведь не Валерий Алексеевич, я свой труд ценить приучен! Но Господь все видит. И действительно — не горят рукописи! Похерил я уже свой труд — конца-то не знаю, не самому же все придумывать — как-то нехорошо из реалистического романа фэнтези в стиле Бушкова наворотить! Я уж и так многое домыслил, присочинил по мелочам. Но тут пришел апрель. И наступила в стране такая непонятица, при всей внешней тиши да глади, что и в голову никому не могло придти!

Воды вешние зашумели, лужи во дворе по колено — никакой дренаж не спасает. Вот и май подернул деревья нежной зеленой дымкой.

В один из таких веселых весенних дней — аккурат после памятного всем выступления уходящего в премьеры президента — пропал Иванов.

Обнаружил я это не сразу. Ну, не видно соседей на улице, да и ладно. Дом у них большой, сидят себе в Интернете и в ус не дуют — можно месяц на двор не выходить. Вот только Марта вдруг стала страшно выть по ночам. Так продолжалось с неделю. А потом пришел Миша, вынянчивший Марту щеночком и подаривший ее Иванову еще месячной девочкой.

Не давалась сперва Марта и ему. Но удалось как-то Мише уговорить собаку и увести волкодава на свой двор. Пришлось идти к Силантьевым — узнавать, что случилось.

Миша и сам толком ничего не знал. Говорит, рано утром он скотину кормил, тут и подъехали к воротам Ивановых сразу два джипа. Ну, не джипы, так, внедорожники «мерседес». Оттуда мужики крепкие выскочили — и к калитке. Марта их не пускает, конечно, захлебывается от ярости; ее тут же Мишины волкодавы — родители Марты — поддержали. Лай, шум, грохот. Миша побежал в дом за ружьем — возвращается, Иванов уже из дома вышел. Марту на поводок взял, но привязывать не стал. Переговорил о чем-то с приехавшими, все головой мотал: типа нет! Потом все одновременно пистолеты повыхватывали — и те двое мужиков, что у калитки стояли, и даже Валерий Алексеевич! Марта поводок вырвала и чуть руку не откусила одному незваному гостю — он, дурак, над забором пушкой своей махать начал, так и выронил ее через забор со страху. Миша со своей двустволкой из-за угла сарая выскочил и давай орать, что сейчас вся Вырица сюда сбежится!

А Иванов со вторым незнакомцем так и стоят напротив друг друга с оружием в руках. Тут из второго «мерина» вышел дядя такой представительный, пожилой уже — и всех развел. Его люди пушки попрятали, а Иванов только опустил, но по-прежнему в руке держит. Тут снова крик — у Ивановых из трубы камина дым пошел — Катя, наверное, сжигать что-то стала. А в дом к ним даже захочешь — сразу не войдешь — двери железные, на окнах решетки. Валерий Алексеевич как дым увидел, так сразу пистолет на скамейку положил, медленно полез в карман, показывая, что сигареты достает, и закурил. С дядечкой в костюме стоят, торгуются. Марту он снова на поводок взял. Ну а дальше Миша сам уже ничего не видел. Потому как волкодавы-то его на цепи… Обошли Мишу сзади, ружьишко вырвали, скрутили, аккуратно, правда, без побоев, наручники нацепили на руки, да к дереву, и посадили у яблони — отдохнуть. Но Лариса, жена его, все подглядела. Как Мишу заломали, так через их двор человека три ринулись к дому Ивановых — окна-двери вскрывать. Но быстро у них ничего не получилось. Потому как ломали аккуратно — монтировоч-кой, а не как в кино показывают — кувалдой да гидравликой. Но и тут у них облом вышел. Пока старались, дверь открылась центральная, и оттуда Катерина вышла. «Заходите, — кричит, — гости дорогие!». Валерий Алексеевич Марту привязал, калитку открыл, и все в дом пошли. Спокойно так, почти по-дружески.

Тут и Мишу от яблони отцепили, патроны из ружьишка в кусты бросили, а самому ему какие-то «корочки» в нос сунули и велели в дом идти и молчать потом в тряпочку. Ларису тоже от окна прогнали и велели нос куда не надо не совать. Цыгане, что за глухим забором, так вообще сразу как вымерли — как и не жил у них в доме никто и никогда.

Прошел час, наверное, — услышали Силантьевы, как машины от дома отъезжают. Тут и Марта завыла. С поводка ее снял хозяин, так она по двору с тех пор и бегала, пока Миша ее не подманил. Неделю не ела ничего. У Силантьевых ключи от дома Ивановых есть — они иногда присматривали за хозяйством, если вдруг хозяева ненадолго куда отъезжали.

Пошли они в дом тогда — двери все опечатаны наружные. Но Миша соседям помогал воду проводить, канализацию- ванную и туалет городские в доме обустроить. Сам скважину пробивал, насосную станцию в кухне под полом ставил. Короче, залез он под дом, через продух, лючок снизу выломал и попал в избу.

Внутри порядок, разве что пыль немножко успела нарасти. Вещи на месте, только ноутбуков нет в кабинете, да письменный стол старинный весь нарастопашку и половина ящиков пуста. Шкафы в спальне открыты — но стоят почти полные, может, какие вещи носильные собрали Ивановы с собой, но не все. Взял Миша домашние тапочки Валерия Алексеевича и Кати с собой, электричество вырубил полностью на всякий случай — и обратно через люк вылез.

И вот, когда вылезал, рядом с насосом папку нашел в пластиковом мешке герметичном. На папке написано: «Миша, передай это Круглову! С нами все в порядке, не волнуйтесь. Даст Бог — увидимся! Марту сберегите! Спасибо за все!»

Тапки Миша сунул в вольер, куда Марту запер. Та заскулила, легла, морду на тапки положила и еше дня два так и лежала. Потом есть начала. А папку Миша мне отдал, как и было в записке велено.

Как я всю эту катавасию с исчезновением Ивановых пропустил — не знаю, впрочем, сон у меня после водочки крепкий, да и спальня на втором этаже.

Пришел я от Миши домой сам не свой. Ручонки подрагивают, слезы наворачиваются — Марта так на меня смотрела сквозь сетку вольера, чуть душу не вывернула своими собачьими глазами наизнанку. Полез я в бар-чик, понятное дело. Выпил полстакана, закурил и открыл папку. Там конверт с деньгами, написано: «На Марту». Ну, это я Мише отдал потом. Тысяча евро была, новенькими сотенными.

А еще в папке лежала пачка листов А4, отпечатанных на лазерном принтере.

Глава 10

«Уважаемый Тимофей Иванович! Если Вы читаете это письмо, значит, я не ошибся в сообразительности и любознательности нашего общего соседа Миши. Это приятно. Неприятно то, что тот же самый факт обозначает мой неожиданный отъезд на неопределенное время, а куда — мне и самому неведомо. Смутное время предполагает неясные обстоятельства. Однако на все Божья воля, и все, что ни делается, все делается к лучшему.

Для меня не является секретом. Ваше желание превратить мою скромную биографию в художественное, я надеюсь, произведение. Трудно было бы предположить какой-либо иной интерес с Вашей стороны к моей скучной персоне. Все-таки два года почти, проведенных Вами в нашем доме за выслушиванием моих не всегда, признаюсь, искренних откровений, говорят о многом. Пусть так! Вы — литературный работник, а бывших литераторов не бывает.