Смех под штыком - Павел Моренец

Полезли на гору. Заблудились. Казалось, обошли ее несколько раз. Какая же она высокая: взбирались бесконечно, точно на небо.

На горе переночевали. Морозит. Продрогли. Неужели так зимовать? Что же будет дальше, когда горы завалит снегом?

Утром собрались командиры под вековым дубом. Что делать? Куда же итти? Скрываться уже трудно: следы видны.

Решено уходить за 60 верст на Лысые горы. Пулеметчики принесли завтрак — вода, заболтанная мукой.

А среди зеленых поднимается ругань. Отбиваются кучками отчаявшиеся. Собираются итти сдаваться белым. Сидорчук мечет молнии:

— Кому сдаваться? Все равно перебьют вас! Уйдем на Лысые горы, отдохнем, соберемся с силами — и начнем громить! Красные наступают! Белые бегут!

— Пока красные придут — нас загоняют. Уж сил нет…

Кричат командиры, кричат остающиеся зеленые, а малодушные уже отходят.

— Сдавай винтовки, скидай сапоги! — кричат остающиеся.

Но нет ненависти к уходящим. Сегодня погибнут они, завтра — оставшиеся…

Разулись, отдали винтовки, отчужденные, холодные. Ушло 80 человек. Оставшиеся проклинали их в догонку и с тоской одиночества валились на землю.

Разведка донесла, что отряд есаула Бойко в 400–500 человек поднимается со стороны шоссе на гору.

Решили дать бой. Спасение — в разгроме облавы. Заняли позицию подковой. Справа — Сидорчук, слева — Горчаков, в глубине — Пашет.

Ждут.

Ставропольцы поднимаются, штыками ширяют в кусты:

— Геть, бисовы диты… Геть, бисовы диты…

На правом фланге у Сидорчука кто-то выстрелил. Выдал. Цепь пошла на него.

Зеленые на фланге Сидорчука дрогнули и побежали на верх сопки. Белые лезут на них. От Горчакова уже шагов на 15–20; между ними — ущелье.

Горчаков стоит за деревом, дает своим сигнал: поднимает руки вверх, в стороны, хлопает в ладоши. Вся цепь поднялась, — и затрепетало радостное:

— У-р-ра!.. Загрохотала стрельба, разнеслась гулким эхом по горам, ущельям, к морю, к большому городу. Поднялось невообразимое: все кричат, переговариваются с белыми; те залегли в кустах, засыпали роем пуль; попадали зеленые…

Завязался бой. Командиры кричат. Пашет неузнаваем, горит, стоя командует. Горчаков посылает несколько бойцов в тыл белых, приказывает стрелять в есаула Бойко на серой лошади. Застрочил пулемет — и свалился Бойко, свалилась и лошадь…

Дрогнули белые. Сидорчук осатанел, скомандовал: «В штыки, ура!»… — и понеслась лавой его цепь. Понеслись все зеленые. Несколько бойцов выскочили в тыл белых — и прикололи офицера-пулеметчика.

Бегут белые, настигают их зеленые — вся гора усеяна бегущими! Рев ликования зеленых, вой обезумевших белых…

Иосиф пляшет с винтовкой, горланит:

«Вихри враждебные воют над нами,Темные силы нас злобно гнетут!»…

Падают белые, поднимаются на колени, руки воздевают:

— Сдаемся!..

Мертвенно-бледные бородатые лица в ручьях пота; трясущиеся скулы…

Сгоняют их зеленые в стадо. Отбирают оружие, проверяют сумки — хлеба! Кусок хлеба!.. А в сумках — вещи товарищей, оставленных под Сахарной головкой…

Насторожились зеленые. Признаются растерявшиеся белые, что всех шестнадцать перебили. И типографа на деревяшке, Селиванова, убили…

Пронеслось по толпам жгучее:

— Месть!.. Вот они — мучители!..

Крикнул кто-то: «Бери их в штыки!».. — и полыхнуло пожарище; взбесились измученные, загнанные, зеленые, — и начали колоть штыками…

Человек сорок полегло белых…

Ужас об’ял Новороссийск. Под вечер белые увидели ассенизационный обоз, решили — артиллерия зеленых — и начали гвоздить из орудий. Лошади с бочками — врассыпную по рытвинам.

А зеленые и в самом деле на Новороссийск пошли. Еще одна бессонная ночь. На рассвете пришли покрытые инеем в Седьмую щель. Седые горы вокруг прячутся в густом тумане.

Свалились обессилевшие бойцы. Некого на пост послать.

Тут затрещали ветви кустарника, частый топот донесся.

— Кавалерия!..

В ужасе ринулись бежать, бросая котлы, пулеметы, мешки с крупой, шинели, винтовки.

А Сидорчук хохочет им в след.

— Да стой же! Это — стадо диких кабанов!

Стыдливо вернулись. В отчаянии повалились на землю…

Вылезли командиры на сопку. Наблюдают. Идут по шоссе на них войска пятью колоннами — пехота, артиллерия, броневики, грузовики, обозы.

Туман. Положение безвыходно: занять позицию — поздно, силы неравные.

Сидорчук предлагает броситься на них, разгромить и итти на Новороссийск: погибать — так с музыкой.

Долгое, томительное ожидание смерти…

Прошли мимо. Начали долбить снарядами Гузовую гору. Будто гора воевала. Будто мало гор на Кавказе.

Тут-то и послали Пашета в комитет за разрешением напасть на город.

Достояли до вечера, получили из города продуктов — подкрепились. Пост зеленых заметил на шоссе конный раз’езд белых из Абрау, останавливает:

— Что пропуск?

— Штаны, — признаются белые.

— Ну, слазьте.

Обезоружили их, перекололи.

А среди зеленых снова разложение. Местные из Абрау, Борисовки, Сукко и других деревушек не хотят уходить от хат. Мелким группам сидеть безопаснее, на мелкие группы облавы не ходят.

Местные отбиваются в чуждые кучки, тихо советуются. Уходят от своих.

— Прощевайте, товарищи.

— Куда же вы? Бросаете? Предаете?

Закипают страсти, ругань поднимается. Местные тоже возмущаются:

— Вам все равно, куда ни итти. А мы куда пойдем от своей семьи? К родимой мамушке?

Копают ямы. Выбрасывают комья земли. Для кого эти могилы? Почему так грустны около них зеленые?

Расходятся, словно после похорон. Немногие, осиротелые остались. Зарыли пулеметы. Свое спасение, свои надежды. Зарыли все, что можно было зарыть.

Пришел Пашет. Встречают его — Горчаков, Сидорчук, Иосиф, — криво улыбаются: «Вот и все, что осталось, человек полтораста и те стали тенями».

Комитет не разрешил нападать на город. Направил на Лысые горы.

Уныло пошли.

Раненых несут на носилках. Стонут они; голосом, полным слез, молят, чтобы их добили…

Пошли через окраину города, через Чеховку, почти мимо комитета, недалеко от ремесленной школы.

Прошли в колонне. Разведка, человек восемь, в погонах — впереди. Встретил их пост белых, окликнул:

— Что пропуск?

— Штаны, — отвечают зеленые.

Подошли, обезоружили белых. Отвели их за Чеховку, перекололи. Поднимаются на хребет. Ночь лунная — только бы на лавочке сидеть в обнимку с разлюбезной. Белые заметили их, подняли стрельбу — летят пули к зеленым, да поздно.