На берегу великой реки - Павел Лосев

Последние рукопожатия. Кто-то целовал Николая в щеки, кто-то обнимал. Он ничего не видел вокруг: слезы застилали глаза.

Скрипя и покачиваясь, переполненный паром отчалил от берега. Зашелестел протянутый через реку канат, забулькала, забурлила вода.

Оставшиеся на берегу гимназисты махали руками, фуражками, платками. Их уже не отличишь друг от друга: издали все одинаковы. Только долговязый Мишка заметно выделялся среди них своим ростом…

Вот и еще одну страницу в судьбе Николая неумолимо перевернул суровый ветер жизни.

Возвращение

Смерть брата произвела на меня потрясающее впечатление…

Приехали в Грешнево затемно. Андрюшу вынесли из кареты чуть живым. Закутанный в ватное одеяло, он всю дорогу стонал, жалуясь то на чересчур быструю, то на слишком медленную езду. Ему было то жарко, то холодно.

Увидев склонившееся над ним лицо матери, он слабо улыбнулся запекшимися губами с черными корочками по краям.

Когда в доме постепенно стихло и Николай, закрыв глаза, лежал в постели, тихим дуновением ветерка прошелестел ласковый родной голос:

– Николенька! Не спишь, милый?

– Нет, мамочка, – обрадованно встрепенулся он. – Думаю.

– Прости меня. Я была к тебе невнимательна. Но меня напугал Андрюша. Что с ним случилось? Когда он так заболел?

– Недели две назад, мамочка.

– Боже мой! Две недели! – схватилась за голову мать. – Почему же я не знала об этом?

– Трифон извещал папеньку. Не раз.

– Какая жестокость! Ничего мне не сказать…

Опустившись на край постели, Елена Андреевна прильнула к плечу сына и зарыдала.

– Не плачьте, мамочка, не надо, – утешал Николай, целуя руки матери. – Андрюша скоро выздоровеет. В городе духота, дышать нечем, а здесь воздух чистый, хороший. Поправится Андрюша.

– Дай-то бог, – перекрестилась Елена Андреевна и, успокоившись немного, тихо спросила: – А с гимназией как, Николенька?

– Все кончено, мамочка, – заволновался Николай. – Папенька в Дворянский полк решил нас отправить.

– И ты согласился?

– А он и не спрашивал. Вы же знаете, мамочка: его воля – закон.

Мать тяжело вздохнула.

– Все это так, Николенька. Но ведь я знаю: ты не сможешь быть военным. У тебя душа не та. Тебе нужно в университет.

– В университет? Я ведь не окончил гимназии, мамочка.

– Будешь готовиться дома, милый. Хочешь, я приглашу учителя? И я тебе помогать буду. Хорошо?

Вместо ответа Николай снова и снова целовал матери руки.

– Я, пожалуй, пойду милый, – после короткого молчания заторопилась мать, – как там Андрюша? Не стало бы хуже ему.

– Мамочка! – воскликнул вдруг Николай. – Пошлите, пожалуйста, ко мне нянечку. Я так и не видел ее. Где она? Уж тоже не заболела ли?

Елена Андреевна беспокойно затеребила концы пухового платка, спускавшегося с ее худеньких плеч.

– Ее в доме нет, – печально сказала мать. – Услали в Гогулино.

– Она скоро вернется, мамочка?

– Не знаю, Николенька, – еще печальнее ответила мать. – Не я ее туда отправила… Аграфена…

– Аграфена? – изумленно переспросил Николай, привставая с постели.

За дверью что-то звякнуло. Елена Андреевна испуганно обернулась.

– Кто там?

Но ответа не последовало. Слышны были только чьи-то удаляющиеся шаги. Лицо матери болезненно передернулось. Она приложила палец к губам:

– Тс-с… это она… Аграфена…

– Подслушивала? – возмутился Николай, сжимая кулаки. – Что за наглость? Я ее проучу! – и он решительно опустил ноги на пол.

– Не надо, мой милый, – обняла его мать. – Не тревожься. Почитай. Усни.

Торопливо шагнув к двери, она повторила:

– Не надо, не надо… Спокойной ночи, мой дорогой.

Долго не мог успокоиться Николай после ухода матери. Он попытался читать, но ничего не лезло в голову. Буквы прыгали в глазах.

Бедная мама! Как она несчастна. Сколько страданий выпало на ее долю. Ведь ей нет и сорока, а на лице – морщины. Так изменилась она за последние годы.

– Что-то есть неясное в ее жизни. Вот отец почему-то называет ее Александрой, а при гостях похваляется (Николай не раз это слышал!), что увез ее тайно, прямо с бала, из Варшавы, что ее родители – богатые польские магнаты.

Но ведь мать всегда говорит, что ее родители – чистокровные малороссы, что они бедные украинские помещики и никогда не бывали ни в Польше, ни тем более в Варшаве.

Зачем же отец твердит неправду? Уж не потому ли, что эта ложь льстит его самолюбию?

Мать очень несчастна. Она невыносимо страдает от незаслуженных обид, которые причиняет отец. Ее радость – только в детях. Им отдает она всю свою любовь, ради них превратилась в затворницу, никуда не выезжает.

И вот теперь эта Аграфена. Она уже не первый год в доме. Няня рассказывала, что отец увидел ее где-то в поле, на жнитве, возвращаясь с охоты. Красивая и бойкая, она сразу понравилась ему. В тот же день староста получил приказание привести ее в усадьбу. Сначала Аграфена работала на кухне. Разбитная и пронырливая, она скоро сделалась ключницей. Дальше-больше, отец потребовал звать ее домоуправительницей. Дворовые девушки стали кланяться ей в пояс, приговаривая: «милостивица наша», «кормилица», «матушка Аграфенушка». Няня не раз с возмущением твердила:

– Ох, покарает Граньку господь-бог за ее великие прегрешения. Сживет она меня со свету.

Николай не придавал тогда значения этим словам. Мало ли что может сказать старый человек.

Но, выходит, нянюшка была права. Аграфена выгнала ее из дома. Бедная старушка! Кто ее теперь накормит, обогреет? И как она, наверное, скучает без своих детушек.

Всю ночь ворочался Николай с боку на бог. Сны были короткие и страшные. Просыпаясь, он слышал унылое потрескивание сверчка за печкой, далекое кваканье лягушек на пруду.

Разбудил его брат Феденька, самый младший в семье. Вчера он уже спал, когда приехали кареты из города, и теперь пришел поздороваться.

– А что ты мне привез, братец Николенька? – ласкаясь, спрашивал он.

Николай достал со столика бумажный сверток, перевязанный шнурком:

– На, бери!

У Феденьки глаза загорелись. Быстро развязал он сверток. Перед ним – целое богатство! Книжки с красивыми картинками. Коробка шоколадных конфет. Пестрый волчок. Прозрачно-алые леденцовые петушки на палочках. Маленький конь с роскошной рыжей гривой. И, наконец, свистулька, глиняная свистулька с яркой раскраской. Николай купил ее еще весной, перед пасхой, на шумной ярмарке.

Ай да братец! Какой он добрый! Ну как не расцеловать его за это! И Феденька чмокал брата мягкими и пухлыми губенками.