Канарис. Руководитель военной разведки вермахта. 1935-1945 гг. - Карл Абсхаген

Также совершенно точно установлено, что Остер непосредственно перед наступлением немецких войск в западном направлении известил Заса об уготованной нейтральной Голландии участи. Зас еще успел 9 мая связаться по телефону со своим ведомством в Гааге и передать едва завуалированным текстом, что «хирург решил провести операцию на следующий день в четыре часа утра». В Гааге посчитали необходимым еще раз спросить Заса, насколько надежен источник, сообщивший о намечавшейся операции. Эти телефонные переговоры были подслушаны сотрудниками «Научно-исследовательского института» Геринга и стали поводом для широкого расследования с целью выявления лица, виновного в утечке важной информации, ибо упоминание мифического «хирурга» не могло никого ввести в заблуждение. В абвере, куда на следующий день из «Научно-исследовательского института» поступило письменное извещение о состоявшемся телефонном разговоре между Гаагой и голландской дипломатической миссией в Берлине, по крайней мере, и Пикенброк, и Бюркнер догадались о причастности Остера к данному эпизоду: они ведь знали о его дружбе с Засом. Однако оба своими предположениями ни с кем не поделились. Однако, когда сотрудник 3-го отдела абвера на частной вечеринке услышал реплику работника дипломатического представительства одного из нейтральных государств, которая указывала на Остера как на предполагаемого автора упомянутого предостережения, ситуация для того стала угрожающей. Канарис, которому доложили о случившемся, тотчас же понял степень опасности, нависшей над его доверенным помощником. И адмирал, хотя и не одобряя поступка Остера, все же решил его защитить. Канарис заверил руководителя группы, проводившей расследование, что это он распорядился распустить ложный слух, желая сбить противника с толку. Тем самым он воспрепятствовал дальнейшему разбирательству, предпринятому контрразведывательным отделом абвера.

Как это ни удивительно, но гестапо, судя по всему, или ничего не знало о предупреждении голландцам, или же сочло подозрения в отношении Остера необоснованными. И кроме того, гестапо шло в тот момент по другому следу. В первых числах 1940 г. «Научно-исследовательскому институту» удалось перехватить и расшифровать радиодепешу бельгийского посланника при Ватикане своему правительству; в ней говорилось о том, что недавно приехавший в Рим немец располагает информацией – по мнению дипломата, вполне достоверной – о предстоящем в ближайшее время наступлении германских войск на западе с нарушением нейтралитета Бельгии и Голландии. После этого, по личному указанию Гиммлера, гестапо, приступив к широкомасштабной проверке всех обстоятельств дела в самом Риме, выявило всех лиц, пересекавших в тот период германскую границу в сторону Италии. Однако усилия гестапо ни к чему не привели. Абвер, со своей стороны, тоже активно занимался этим эпизодом. Вместе с тем оба эти ведомства действовали порознь из-за глубокого взаимного недоверия. Группа 3-Е (3-й отдел абвера), руководимая полковником Роледером, добилась известных результатов, но о них, по понятным причинам, не узнали ни СД, ни Гейдрих. Один агент, чье имя и фамилия остались неизвестными, доложил из Рима, что все указывает на доктора Йозефа Мюллера как на источник предупреждения о готовящемся немецком наступлении. Как оказалось, он в самом деле по поручению Бека в конце апреля сообщил партнерам по переговорам о планируемом Гитлером выступлении в ближайшие 8—10 дней. Бек опасался, что, если не предуведомить противную сторону, то она вряд ли станет потом, в случае внезапного нападения, делать различия между «Германией цивилизованной» и гитлеровским режимом. И тогда любые усилия со стороны оппозиции по достижению мира будут восприниматься как притворное стремление СД к налаживанию контактов с англичанами перед нападением на Венло. Настаивая на предостережении нейтральных Бельгии и Голландии, Бек принимал во внимание огромный вред, причиненный Германии нарушением бельгийского нейтрального статуса в 1914 г. Для нашего исследования, однако, важна в первую очередь реакция Канариса на сообщение Роледера, которая свидетельствует о беспримерной отваге и присутствии духа. Расследование случая предательства в Риме он поручил… доктору Мюллеру. Как удалось ему установить, точная дата начала войны, которую он сам не знал и не мог назвать своему собеседнику, задолго до нападения стала известна от ближайшего окружения Риббентропа итальянскому министру иностранных дел Чиано и приближенным короля Италии; вот из этих-то кругов секретные сведения вполне могли попасть в распоряжение бельгийского посланника в Ватикане. Составленный Мюллером доклад Канарис объявил исчерпывающим и приказал Роледеру уволить римского агента. Таким образом, с этим делом было пока покончено. Гестапо тоже прекратило копать дальше, видимо не желая компрометировать Риббентропа. Тогда он еще не был в ссоре с Гиммлером.

Здесь уместно более подробно рассмотреть приведенные выше предполагаемые или доказанные случаи предупреждения противника о готовящихся военных операциях, ибо они помогают лучше понять особенности характера Канариса и его методы. Прежде всего они в полной мере подтверждают высказывания всех заслуживающих доверия свидетелей из близкого окружения Канариса, в один голос подчеркивавших его личную непричастность к непосредственной передаче военных секретов врагу. Когда кто-нибудь в узком кругу доверенных лиц предлагал намекнуть о чем-то важном другой стороне, Канарис неизменно напоминал: «Это равносильно измене родине».

Теоретически Канарис, конечно, понимал, что к основанному на тотальном терроре деспотическому режиму Гитлера, установленному в нарушение положений германской конституции и правовых норм, неприменимы обычные юридические понятия и что разграничительная линия, как мы уже говорили, пролегла не между, а поперек народов и государств. Мы также знаем, что, по его глубокому убеждению, победа Гитлера обернулась бы для Германии и всего мира величайшим несчастьем. И все же Канарису не хватило решимости сделать последний шаг и всеми доступными средствами способствовать поражению Гитлера. Он был не в состоянии прыгнуть выше головы, преодолеть себя, собственную природу. Причем имеются в виду не только традиции его профессии; по складу своего характера он всегда был противником любых крайностей. И хотя он сознавал, что ежедневно совершает поступки, которые с юридической точки зрения квалифицируются обычно как государственная измена, однако на прямое предательство он пойти не мог.

Это вовсе не означает, что Канарис считал себя в чем-то лучше и нравственнее своих сотрудников, и в первую очередь Остера, которые, мучаясь такими же сомнениями, в конце концов преодолевали тяжелую борьбу между воинским долгом и совестью гражданина и делали последний шаг, так пугающий шефа абвера. Канарис лучше, чем кто-либо, знал, что если Остер, невзирая на свое происхождение и воспитание, на традиции своего сословия и привитые понятия о чести, все же не побоялся запятнать себя позором государственной измены, то сделал он это вовсе не из честолюбия, каких-либо личных амбиций или корыстных побуждений. Канарис отлично понимал, что Остером двигала лишь безграничная любовь к своей отчизне. По его твердому убеждению, все средства были хороши для того, чтобы поскорее покончить с преступным режимом Гитлера. В этом Остер видел свой долг перед родиной. Сам глубоко религиозный человек, Канарис мог себе представить, каких душевных переживаний стоило Остеру отважиться на такой поступок, как предостережение противника, – ведь на первых порах оно неизбежно влекло за собой тяжелые потери германских войск, хотя в итоге помогло бы побыстрее прекратить войну и таким образом избежать гибели сотен тысяч, быть может, миллионов людей, разрушения духовных ценностей и уничтожения огромных материальных богатств[18].