История моей жизни - Алексей Свирский

— Геть, паршивцы! — слышится громкий и уверенный голос Тарасевича, и он сам открывает дверь.

В подвал проникает буйный рев злого дня. Много голосов кричат одновременно.

— Гони жидов!.. Мы тебя не тронем…

— Ты кто — хрестианин?.. Зачем проклятых укрываешь? А!..

— Ты погляди, что с нашим молодым хозяином сделали… Православную кровь проливают, гадюки, не нашей веры…

— Геть, кажу вам!.. — покрывает всех голос Тарасевича.

Петя уже не храбрится. Его маленькое личико бледнеет, дрожит остренький подбородок, а в голубых глазах накапливаются слезы.

Евреи перестают дышать и становятся ниже ростом.

Там за дверью начинается борьба. Толпа наступает и хочет ворваться к нам в подвал. На помощь хозяину спешат подмастерья, вооруженные длинными и толстыми брусками. На улице шум усиливается.

— Тащи его за усы! Какого черта смотреть…

— Дорогу дай, хохлацкая образина!..

Мы с Петей высовываемся из-за печи, пригибая головы к полу, и сквозь окна наблюдаем за ногами бунтующих людей.

Среди опорок и рваных галош и просто босых ног я улавливаю крепкие хорошо сшитые сапоги и ботинки на пуговицах…

— Посмотри, какая обувь хорошая на погромщиках, — говорю я Пете.

— А ты думал как… И порядочные люди против ваших идут… Глянь-кось, — вдруг меняет тон Петя, — бегут… Ей-богу, удирают!.. Вон мой батя какой молодец!

Сотни ног рассыпавшимся частоколом носятся и мелькают мимо окон. Слышны свистки полицейских и цоканье конских подков о каменные кубики мостовой.

Вместе с убегающими ногами удаляется и становится едва слышным только что гремевший водопад людских глоток. И наступает приятная ласкающая тишина.

— Ну, годи… Нема погрома… Градоначальник приказал закончить… отдуваясь и тяжело дыша, заявляет вернувшийся к нам Тарасович.

Евреи выпрямляются, и я вижу, как страх сползает с их плеч.

— Ну, дети, идемте, — говорит Хале, подбирая малышей своих.

— Теперь, — продолжает она шопотом, — их судить будут и в Сибирь сошлют… Закон есть-таки закон…

— Нате вам орех с дырочкой за этот закон, — отзывается молодой парень в коричневом помятом пиджаке, осыпанном белым пухом. — А где была полиция раньше? — продолжает он. — Когда Молдаванку превратили в большой эгдеш[Э г д е ш — убежище для нищих.], тогда градоначальник приказывает: «Годи, бо бильш нема!..» Пусть они вам все сгорят на медленном огне, — заканчивает он и натягивает на голову мягкий парусиновый картуз.

— Еврею очень трудно угодить, — тихим говорком замечает небольшого роста старик с реденькой седой бородкой. — Ему все мало… Когда у него есть парх, то он еще и килу хочет…

Слышен сдержанный смешок. Люди оживают и свободней начинают дышать. Многие горячо благодарят Тарасевичей за «спасение от разбойников». Все направляются к выходу, низко кланяясь хозяевам.

— Мы этого никогда не забудем…

— Дай вам бог увидеть ваших детей счастливыми…

Последней говорит Хаве, обращаясь к петиной маме:

— За то, что вы спасли моих сирот, пусть радость живет в вашем доме…

— Полноте, — отмахивается смущенная хозяйка. — Это такие пустяки…

У самого выхода дорогу уходящим преграждают внезапно появившиеся квартальный надзиратель и знакомый мне усач-городовой, получающий от Бершадских три рубля в месяц.

При виде полиции евреи шарахаются назад.

— Кто это? — спрашивает квартальный.

— От лиходеев спрятались, — сочным голосом отвечает петина мама.

Надзиратель неподвижным взглядом белесых глаз смотрит на сбившихся в кучу беженцев и, оправив на себе белый китель, делает широкий жест рукой, дескать, можете уходить. Еврей, сутулясь и кланяясь, робко один за другим оставляют подвал.

Я не свожу глаз с квартального. Он небольшого роста толстяк с выпуклой грудью и квадратной спиной. Он имеет вид человека, только что вышедшего из горячей бани. Круглое безволосое лицо покрыто красными пятнами, на подбородке и верхней губе поблескивают крупные капли пота. Подмышкой у него набитый бумагами портфель. Тесный китель туго обхватывает мясистые плечи и складочками взбегает на живот; и надзиратель свой летний мундир часто одергивает.

Когда все посторонние оставляют подвал, квартальный снимает фуражку, платком вытирает вспотевший лоб и говорит, обращаясь к обступившим его подмастерьям и хозяевам:

— Мы сюда вот по какому делу: старший сын пекаря двора его императорского величества Амбатьелло тяжело ранен. Сейчас пострадавшего свезли в больницу. Имеются свидетели, видевшие, как мальчик Бершадских бросил в него чем-то острым, а сам спрятался у вас.

При последних словах я действительно прячусь за печкой в надежде, что Тарасевичи меня не выдадут.

— Когда это произошло? — слышу я голос хозяйки.

— Минут двадцать тому назад, — отвечает голос квартального надзирателя.

— Тогда это ошибка: мальчик у нас с самого обеда… Сеня, иди сюда, возвышает она голос.

С тревожно бьющимся сердцем выхожу из-за печи, г вслед за мною стучит костылями Петя.

— Вот этот самый и есть, — подтверждает городовой.

— Ты кто? — спрашивает меня надзиратель.

На секунду заглядываю в неподвижные стеклянные глаза квартального и тихо отвечаю:

— Я — мальчик…

— Сам вижу, что не девочка… Как звать?

— Сеня… а то можно Семен…

— Фамилия?

— Свирский.

— Сколько лет?

— Четырнадцать… а может, и больше.

Допрашивающий измеряет меня немигающим взглядом.

— Что врешь?

— Нет, господин надзиратель, я правду говорю. Спросите у всех… У меня рост маленький…

Я говорю нарочно громко и много, чтобы отвлечь внимание от главного.

Квартальный оборачивается к городовому:

— Где же они, твои очевидцы?

— Сбежали, сучьи дети… Конницы спужались…

— Нет, стало быть, свидетелей?.. Ну, в таком случае дознание прекращаю. До свидания, — добавляет он, обращаясь к Тарасевичам, и направляется к выходу.

У меня из груди вырывается вздох облегчения.

Вечер. Из открытого окна я вижу в густой синеве горящую зеленым светом большую звезду. Тепло и тихо.

Ограбленные жители дома Черепенникова забились в свои норы и зализывают раны.

В передней училища за кухонным столиком напротив меня сидит Давид и плачет, закрыв лицо руками. Мне впервые приходится видеть плачущего мужчину, и эти всхлипывания производят на меня такое тягостное впечатление, что я готов бежать, лишь бы не видеть этого откровенного, беззастенчивого горя взрослого человека.